Чтение онлайн

Дитмар вышел прогуляться перед сном – прямо за забором, окружающим обширную территорию пансионата, начинался хвойный лес. Для того, чтобы просто подышать свежим воздухом и размять ноги совсем не обязательно было куда-то идти. Пансионат «Лебенсборн» был ухожен и оборудован по лучшим немецким стандартам: чистенькие домики, ровненькие дорожки, геометрически правильные кустики и клумбочки. Нигде ни соринки, ни лужицы, ни засохшего цветка. Вдоль дорожек стоят удобные скамеечки со спинками, на полянках – аккуратненькие песочницы и деревянные качельки для малышей. В общем – маленький рай под названием «Материнство и детство». Только с маленькой пометочкой «для отборных кровей».

Дитмара ужасно раздражал вид этого райка для избранных, именно поэтому он предпочитал проводить свободное время за его пределами.

Выход из пансионата охранялся – но почти формально: кого опасаться в этой глуши?

– Привет, Дитмар! Ты опять в лес? Не скучно тебе одному гулять? – отозвался скучающий в будке охранников солдат Пауль Гросс, когда юноша проходил мимо него. – Или ты себе подружку уже нашел? Давай, давай! Начальство будет довольно, если ты ее еще и обрюхатишь! – довольный своей шуткой заржал постовой.

Дитмар молча прошел мимо, слегка кивнув головой – не обижаться же на Пауля за протухший идеологический бульон, влитый в его незрелые мозги «Гитлерюгендом» и не процеженный законопослушными недалекими родителями.

Выросший в большом городе, Дитмар с превеликим удовольствием бродил в одиночку по тихо стрекочущему и жужжащему хвойному лесу. Для него такое погружение в природу оказалось своеобразным бальзамом, облегчающим хотя бы на некоторое время душевные терзания.

Молодому человеку нелегко было осознавать себя причастным к этому балагану, облаченному в чуждый ему националистический балахон. Самое ужасное, что и он вынужден быть одним из участников отвратительного спектакля.

Искупавшись в прозрачном лесном воздухе, Дитмар превращался сам в себя. В себя – настоящего, а не фальшивого ученого, ведущего мнимые исследования, призванные подтвердить лживые теории.

Профессор Бауэр во время подготовки группы ученых для работы в «Лебенсборне» проинструктировал Дитмара вместе с другими аспирантами и студентами-старшекурсниками, каким образом должны проводиться научные исследования в лаборатории репродуктивной биологии. Следуя рекомендациям профессора, молодые ученые могли создавать иллюзию бурной деятельности, периодически сотрясая пробирками с непонятным никому содержимым и снабжая все это туманными и расплывчатыми псевдонаучными разъяснениями.

Инспектировать результаты будет сам профессор, так что опасаться разоблачения им нечего. Если, конечно, не объявится инспекция, по-настоящему разбирающаяся в сути вопроса. Вероятность этого была, по расчетам профессора Бауэра, ничтожно мала – поскольку среди самих партийцев таких специалистов нет, а остальных ученых, способных компетентно проанализировать результаты «опытов», он знал лично и был совершенно уверен, что в нужный момент они сумеют подыграть его «команде».

Старый ученый в душе не сомневался, что весь этот затянувшийся спектакль скоро свернется, и они все смогут вернуться к работе. К настоящей работе. И тогда все эти молодые ребята, которых он отправил подальше от вражеских пуль и окопных вшей, смогут вновь заняться делом своей жизни. Он должен сберечь их жизни – ради науки, ради будущего… И главное – среди них его Дитмар, его единственный в мире родной человечек…

Дитмар чувствовал, как его легкие наполняются лесным воздухом. Закрывая глаза, он представлял себе блестящие ядра молекул и крутящиеся вокруг них с бешеной скоростью электроны – все эти хаотически двигающиеся и летящие в разные стороны, сталкивающиеся и разлетающиеся с треском частички. Это и есть самый обычный воздух, только на уровне молекул – в мозгах Дитмара такие метаморфозы с разными веществами случались нередко. Скорее, даже не метаморфозы, а как бы отображение кусочка жизненной материи под очень сильным микроскопом.

«Если бы люди могли посмотреть вокруг себя в микроскопы, наверняка многие их представления коренным образом изменились… Покой и тишина леса так же обманчивы, как и любое представление о стабильности и постоянстве… Человек вообразил себя венцом природы и настолько уверился в своей избранности, что у некоторых маниакальных типов это приняло гипертрофированную форму. С ума сойти, – улыбнулся слегка Дитмар, сжимая в зубах сухую травинку, – я даже свободно думать об этом могу только в лесу. На территории этого чертового генного питомника нормальные мысли как бы боятся выплывать наружу и прячутся в недрах серого вещества, дожидаясь, пока я вдохну воздух с повышенным содержанием кислорода…»

– Ты пожалеешь об этом! Выброси из головы глупые мысли! Пойми, ты получишь все, что тебе нужно! Ты будешь среди избранных! – из-за кустов послышался грубоватый мужской голос и тихие всхлипывания молодой девушки:

– Я… я ничего не хочу… Прошу тебя, договорись, чтобы… ну чтобы ничего не было…

Девушка говорила с акцентом и с трудом подбирала немецкие слова.

«Местная девушка с кем-то из наших солдафонов, – мелькнуло в голове у Дитмара. – Чего он от нее хочет? Впрочем, понятного чего. Или уже приключилась неприятность? Хотя, он явно уверен, что девушка им осчастливлена… Эти грубые крестьянские сынки ведут себя, как петухи в собственном курятнике. Они выполняют распоряжение руководства – способствуют появлению детей с „хорошими“ генами. Уж они-то сами не сомневаются, что их наследственный материал представляет собой большую ценность…»

– Зайди в пансионат, поговори с доктором. Увидишь, как хорошо там устроены женщины и их детки. Такого питания ты сейчас нигде не найдешь. И ребенок будет всем обеспечен. Представь, он будет лучшим, избранным среди всех детей… здесь, у вас… – опять послышался голос немецкого солдата.

– Я не понимаю тебя, – девушка говорила, громко всхлипывая, – что ты такое говоришь? При чем тут питание? Какие избранные?

– Как это не понимаешь? Ты же немецкий в школе учила, ты всегда понимала, что я тебе говорю…

«Да, гены тупости ее ребенку наверняка достанутся от „избранного“ папочки. Если она все-таки решится сохранить свою беременность», – подумал Дитмар, прислушиваясь к их разговору.

– Меня интересует, хочешь ли ты сам этого ребенка. Не для рейха, а для себя, для нас… Хочешь ли ты иметь семью? И… и собираешься ли ты пойти к моему отцу и сказать, что мы… что мы поженимся…

– Ты что? Что ты говоришь? Разве сейчас время думать о каких-то свадебных нарядах?

– А я и не говорю о нарядах… – сквозь слезы продолжала датская девушка, – я хочу просто, чтобы все было по закону, как у людей…

– Великий фюрер благословляет всех немецких детишек, даже если их матери – не немки, а просто… блондинки…

«Господи, и где же она такого кретина откопала? Неужели в его башке кроме обрывков цитат эсэсовских боссов и „раз, два, шагом марш!“ вообще ничего нет?»

Дитмар вообразил, как в полном вакууме черепной коробки, брызгая слюной и истерически дергая головой, орет министр пропаганды Йозеф Геббельс. Слюни, ударяясь о внутреннюю поверхность костяных стенок, стекают липким слизким потоком вниз, а слова, как эхо, отражаясь от поверхностей, возвращаются обратно, бьются о противоположную сторону и так бесконечно летают туда-сюда, образуя гул, смешанный с криками, прославляющими великого фюрера и проклинающими неполноценных евреев, славян, цыган… Дитмар передернулся от собственных мыслей, смахнул с лица брызги.