Белый свет
Шрифт:
* * *
Маматай узнал о предстоящем собрании сразу же, как вернулся в цех после десятидневной командировки. Собрание должно было подвести итог их полугодовой работы, их ткацкого производства и обсудить кандидатуры передовых рабочих, выдвинутых на присвоение звания ударников коммунистического труда. У парня так все внутри и перевернулось от возмущения, когда он в списке увидел и фамилию Пармана. «Парпиев — ударник коммунистического труда, виданное ли дело!.. Да, но об аморальном поступке Пармана на комбинате многие и не подозревают… Как отнесутся люди к моему выступлению против кандидатуры Пармана? Работник он старательный, умелый, а по делам в первую очередь у нас и судят о человеке» — так рассуждал Маматай, направляясь со списком в руках в партком к Кукареву.
Парторг долго сидел, опустив глаза, узнав об истории Пармана и Шайыр и еще о многом, что удалось заметить Маматаю за своим подчиненным. Судя по всему, рассказ парня его расстроил. Наконец он встал из-за стола, тяжело опираясь на палку, прошелся по кабинету. Маматай видел, как дрожали руки у парторга, когда он вернулся на свое место, и стал машинально перекладывать папки на столе.
— Знаешь, дружок, — обратился он к Маматаю. — Все это не так просто… Будем разбираться. А пока иди и спокойно работай — несправедливости не допущу, обещаю тебе.
Маматай шел в цех и вспоминал, с кем на комбинате он разговаривал о Пармане: «С Бабюшай… Вот сейчас с Кукаревым… Да, еще пробовал с Алтынбеком!» Но главный инженер даже слушать не захотел, отмахнулся, мол, некогда, дела…
Большую часть собрания заняло выступление главного инженера о выполнении производственных обязательств, о плане работы. Он привел много цифр, сравнил их с предыдущими показателями и, наконец, перечислил передовиков, среди которых был особо отмечен Парман. Речь Алтынбека лилась гладко, без заминок, не раздражала слуха, даже ласкала его. Надо сказать, что и главный инженер старался угодить слушателям изо всех сил и спустился с трибуны, вытирая белоснежным платком вспотевший лоб.
Кукарев говорил спокойно и просто, не повышая голоса, не навязывая своего мнения, а убеждая на примерах из повседневной жизни комбината: о значении коммунистического труда, политическом и социальном, для общества и для каждого человека в отдельности не как рабочей единицы, а личности, сознательной и требовательной к себе и другим…
Сумел-таки парторг задеть присутствующих на собрании за живое. Зал зашумел, как улей, послышались дельные замечания и предложения.
Кукарев выжидательно поднял руку:
— Тише, товарищи, не все сразу! Давайте начнем обсуждение предложенных кандидатур передовиков. — Он внимательно осмотрел присутствующих: — Ну, хотя бы с тебя, Маматай, прошу…
Парень поднялся на трибуну, глухо прокашлялся. Видно было, как он волнуется.
— Разрешите мне, — начал он глуховатым севшим голосом, — поздравить наших передовиков, — и вдруг не выдержал, заспешил, скомкал выступление: — Я против, товарищи, чтобы Парману Парпиеву присвоили звание ударника комтруда! Не заслужил он его. Вон он сидит, Парман-ака… Пусть сам признается во всем, что не достоин, потому… потому что лучше если сам он, а не я назову причины…
Алтынбек, хотя и ничего не понял из сказанного Маматаем, начал нервничать. Главный инженер больше всего не любил, когда начинались — по его выражению — незапланированные эксцессы. Вот и сейчас спланированный им, отлаженный механизм собрания начал давать перебои… Алтынбек поспешил на помощь.
— Товарищ замначальника производства, — официально, строго перебил он Маматая, — что это за безответственные разговоры? Кандидатуры обсуждались в бригадах… Я сам за этим проследил! А бригада Пармана-ака стабильно перевыполняет плановые задания. — Алтынбек укоризненно посмотрел на Кукарева, как бы призывая его помочь навести порядок.
— Разговор идет о коммунистическом труде. Правильно я говорю, товарищ Саяков? О ком-му-нис-ти-чес-ком! Так почему же вы ограничиваетесь производственными показателями? Кроме того…
Алтынбек резко перебил Маматая: сейчас для него главное было не только не дать говорить ему, но и убедить присутствующих в предвзятости и безосновательности маматаевских суждений.
— Говори конкретно, к чему эти голословные обвинения.
Послышались и из зала выкрики:
— Говори, Маматай.
— Правда, должны же мы знать, в чем дело.
— Характер ему Пармана-ака не нравится!
— Да тише вы все! Маматай совсем растерялся:
— Не о характере говорю, а об отношении к людям! Равнодушный он, вот что!
По рядам пронеслось волнение: передние оглядывались, а задние ряды тянули шеи, чтобы взглянуть на Пармана-ака новыми глазами. Под Парпиевым жалобно и тревожно заскрипело кресло, но сам он был, как всегда, невозмутим.
Тем временем Алтынбек пытался перекричать возникший шум:
— Партия призывает нас с уважением относиться к людям и в труде и в быту. А что мы сейчас видим? Молодой инженер, без опыта, без заслуг, хочет втоптать в грязь авторитет нашего старейшего, заслуженного мастера!.. Неслыханно!.. И все это происходит в общественном месте, в присутствии, можно сказать, целой фабрики.
Маматай сокрушенно махнул рукой и сошел с трибуны.
По предложению Кукарева обсуждение кандидатуры Парпиева было перенесено на заседание парткома. И все разошлись, взбудораженные и усталые, кто на смену, а кто к домашним делам.
В общежитие Маматаю идти не хотелось. Он медленно брел по центральной улице города, хотел заглянуть в кинотеатр, но сеанс уже начался, а до следующего долго. Парень был очень недоволен собой, своим опрометчивым, неподготовленным выступлением. Ну и чего он добился? Дал повод увертливому Алтынбеку у всех на глазах посмеяться над ним? Раз не смог напрямую сказать, так, мол, и так, обманул девушку, бросил с ребенком; если такой принципиальный, то нечего было и на трибуну выходить! Люди, конечно, ничего не поняли, не поверили… Алтынбек не промах, вот ведь как завернул! Растоптал, мол, честь аксакала при всем честном народе!.. Успокаивало лишь то, что Парман все-таки в списке не остался, что все еще можно поправить…
* * *
Когда озабоченный Алтынбек появился у Парман-ака, тот спокойно, как всегда обложившись пуховыми подушками, отдыхал поело плотного ужина. Саяков, как ни приглядывался, не подметил ни малейшего следа волнения или огорчения на его широком, гладком лице, а если что и промелькнуло на нем, так только то, что его побеспокоили не вовремя не дали вздремнуть.
Первым заговорил Алтынбек:
— Ну, кажется, все уладил. Был у начальства. Думаю, удастся замять. Многие выступят за тебя, Парман-ака. — И обиженно добавил: — А вам, я вижу, хоть бы что…
— Разговоры все… не люблю… — как от назойливой мухи, отмахнулся Парман. — Дело признаю…
Алтынбек прикурил сигарету и сильно затянулся.
— И все-таки не понимаю я вас, Парман-ака. Даже зверь борется за добычу, а вы… Стоит только упустить инициативу, тут сразу же возьмут в оборот… Не советую отсиживаться: действовать надо, дорогой, действовать…
— Чего ты хочешь от меня, — раздраженно закрутил тяжелой, взлохмаченной головой Парман, и пружинка тоненько и жалобно запела под его рыхлым боком. — Говорил тебе, покой я люблю… Никого не трогаю, и меня не трогай!