Чтение онлайн

селение попалось пешеходам за все время пути, но лежало оно пусто. По развалившимся

избам шныряли одни только лисы и одичалые коты, а народ от непомерных пошлин и

непосильных налогов, от непрестанных войн и всякой неволи разбрелся, видимо, врозь кто

куда.

Прозревшие слепцы Пахнот, Пасей и Дениска с толстоголосым поводырем и

приблудным Кузьмой барахтались в лужах каждый по своим силам и всякий на свой лад, и

ватажка подвигалась медленно, растянувшись далеко по дороге к Можайску. Толстоголосый,

неведомо от какой причины, заметно жаловал Кузёмку, держал его в приближении, норовил

даже пропускать его вперед в особо гиблых местах.

– Хаживал ты, человек божий, коли в Черниговский монастырь? – молвил толстоголосый

и, подождав Кузёмку, глянул ему в лицо. – Рожею ты мне будто ведом.

– Черниговский монастырь – местечко невеликое, – ответил Кузёмка. – Не хаживал.

Кузёмка остановился и, уперши в грязь свою орясину, перемахнул сверчком через вязкое

болотце, преградившее ему путь. Но толстоголосый то ли не рассчитал, то ли его клюка была

ему слабой помощницей, а угодил в грязевище по самые колени. Кузёмка протянул ему свою

орясину и помог выбраться на сухое место.

– Возьми-ка вот мою клюку; тебе, куцатому, она годится, – сказал толстоголосый и снова

пошел за Кузёмкой, размахивая его орясиной, которую крепко зажал в своей шершавой

ладони.

Кузёмка оглянулся. Они шли двое. Все три «слепца» щупали дорогу далеко впереди.

– Коли не хаживал в Черниговский монастырь, – возобновил разговор толстоголосый, –

так бывал, значит, в Печорах.

– И в Печорах не бывал. – Печоры...

Кузёмке почудилась какая-то тень. Он быстро обернулся и увидел бледное плоское лицо

толстоголосого, который занес закомлистую орясину над Кузёмкиной головой.

– Чего ты?.. Чего? – зашептал Кузёмка, вытаращив глаза и попятившись назад.

– Ни-че-го-о... – прохрипел толстоголосый.

Он подался немного к Кузёмке и ёкнул его орясиной по голове. Кузёмкина голова

хрустнула, как разбитый горшок, и кровь сразу залила Кузёмке очи. Он уронил клюку,

полученную только что от толстоголосого взамен орясины своей, и, как ветряк крыльями,

замахал руками. Потом ткнулся носом в грязь, которая заалела от Кузёмкиной крови.

Толстоголосый дышал тяжело. Он оглянулся и, бросившись к Кузёмке, сорвал с него

тулуп. Путаясь в рукавах, он стал натягивать его на свой латаный тегиляй1, из дыр которого в

разных местах торчала рыжая пакля. Потом схватил Кузёмку за ногу, обутую в измочаленный

лапоть, и потащил в сторону. Он сбросил Кузёмку в орешник, как куль с мякиною в сусек,

подобрал валявшуюся в грязи Кузёмкину коробейку и быстро пошел по дороге,

поторапливаясь, оступаясь, застегивая тулуп на ходу.

IX. КРОВЬ НА ДОРОГЕ

Мукосеи, вкинутые на ночь в земский погреб, были вынуты оттуда утром и приведены на

съезжую. Оба мужика тщетно старались припомнить, что произошло с ними с вечера, как

попали они из кабака в темницу, где всю ночь скакали блохи и кричали сверчки. У Милюты и

тщедушного его товарища, которого звали Нестерком, за ночь совсем затекли связанные руки

и доселе жестоко щемили бороды, надерганные накануне накинувшимся на них стрельцом.

Оба супостата2 стояли на улице, охали и переминались с ноги на ногу, пока их не ввели в

съезжую избу и не поставили там к допросу.

В казенке, где воевода и дьяк вершили государево дело, было жарко и дымно, тусклый

свет пробивался в слюдяные окошки, багровые пятна падали на пол от большой лампады

перед образом в углу. В стороне, на лавке под самым окошком, сидел подьячий с медною

чернильницей на шее, с пуком гусиных перьев за пазухой. Воевода и дьяк кричали на

Нестерка и Милюту, называли их ворами и изменниками, повинными смертной казни, а

подьячий – семя крапивное – исписывал у себя на коленке столбец за столбцом, складывая их

в стоявший подле цветисто расписанный богомазом короб. Нестерку с Милютой были

страшны и воевода, стучавший посохом об пол, и дьяк, пронзавший их своими колкими

глазами, и покашливавший в рукав зипуна подьячий строчила. «Не ставь себе двора близ

княжого двора, – вспомнил старинное поучение Милюта, – ибо тиуны у князя – как огонь, и

урядники у него – как искры». А Нестерко глянул с укоризной Милюте в его драную бороду,

все еще сивую от муки, и вздохнул: «Вот те и цари!.. Цари и царицы, князья и бояре, все пе-

стрые власти, приказные люди!..»

Мукосеев продержали в съезжей избе до обеда. Были им очные ставки и со стрельцом, и

1 Стеганый кафтан.

2 Супостат – недруг, враг.

с кабатчиком, и даже с вытащенным из бани Семеном, которому за несколько дней до того

Милюта надавал по щекам, выбив его затем из мукосейного амбара. А теперь они были в

одном мешке – и грузный Милюта, и хилый Нестерко, и Семен, стоявший с ними рядом,

красный от банного пара, в бабьем платке, обмотанном вокруг разбитых Милютою скул, с

мокрым березовым веником под мышкой.

Милюту, Нестерка и Семена водили в этот день в застенок дважды. Здесь мукосеям за

непригожие речи и затейное воровство дважды выбивали кнутьями спины, потом их повели

из съезжей по насыпи вверх, отперли тын и всех троих кинули в верхнюю тюрьму.

В верхней тюрьме было то же, что и прошлою ночью в земском погребе: так же

набросились на них блохи, и так же из последних сил надрывались сверчки. В тюрьме, кроме

мукосеев, был только один сиделец, ветхий человек с урезанным языком, должно быть

совсем уже сошедший с ума. Сидел он здесь в оковах с незапамятной поры и находился в