Чтение онлайн

вечном заточении, посаженный по смерть.

Мукосеи и не отдышались-то за ночь как следует после вчерашнего «гостевания» у

воеводы, а всех их уже на рассвете вынули из тюрьмы и, обмотав цепями, посадили на

телеги. И сел Милюта на один воз с Семеном, а Нестерко устроился на другом, рядом со

сторожем, в руках у которого была длинная заржавленная секира, а в шапке – расспросные

речи, записанные воеводским подьячим. В Москве прочтут, разберут, и будет им всем суд и

указ.

Унылый день хмурился и ёжился, потом начинал плакать мелкою и едкою вдовьей

слезой. Ветер, как бы на все махнув, то и дело принимался с гиком и свистом гонять табунки

осенних листьев вдоль по просеке. Тускло звякали колокольцы под дугами, жирно хлюпали в

жидкой грязи некованые лошадиные копыта, а колодников, и сторожа, и мужиков-ямщиков –

всех клонило в сон от этого звяканья, хлюпанья и протяжного свиста.

Но вдруг передняя лошадь захрапела и рванула в сторону, едва не вывалив Милюту с

Семеном в колдобину, полную мутной воды.

– Ели тебя волки!.. – заорал ямщик и, спрыгнув с воза, угодил сапогом в кровавую лужу,

от которой алая лента протянулась к пожелтевшему орешнику, широко разбежавшемуся по

скату.

Сторож заметил это со своего воза и, оставив в сене секиру, бросился к переднему

вознице. А за ним стали туда подбираться и мукосеи, громыхавшие своими цепями на весь

околоток.

Милюта, волоча по грязи свою цепь, полез в кустарник по кровавому следу. Здесь он

увидел широкоплечего мужика в окровавленном колпаке и с задранными вверх ногами,

обутыми в разбитые лапти. Милюта кое-как выволок его на дорогу, и колодники вместе с

ямщиками принялись встряхивать его, щекотать, мочить ему голову водою из рытвины, так и

так поворачивать и по-всякому теребить.

– Не дышит, – молвил Нестерко, наклонившись над лежавшим и глянув ему в лицо,

вымазанное кровью и грязью. – Совсем убили, насмерть. Ох-хо! Бродит душа его теперь

здесь вокруг.

И он содрал с себя шапку и перекрестился.

Но Кузёмка вздохнул и открыл глаза.

Х. ПОИСКИ ТУЛУПА

К Можайску подъехали колодники на сломанном колесе и с обгорелою осью. Они

промучились в дороге лишний день и въехали в город при колокольном звоне.

Был праздник воздвиженья и воздвиженская ярмарка на торгу, но в Можайске пономарям

и звонарям было не до торгов в эту страдную пору. На рассвете вышли они с Никольского

конца, где стояли их дворы, и разбрелись по всем тридцати девяти церквам пугать голубей и

глохнуть от гула. Друг за другом на зазвонных колоколах стали вступать они в строй и вскоре

так разошлись, что казалось, не выдержит городок, точно подмываемый оглушительными

звонкими волнами, снимется с места и закачается в воздухе вместе с лавками, кабаком,

стадами нищих и Кузёмкою, который бегал по слободкам и метался по торговым рядам,

выспрашивая, не видел ли кто здесь троих слепцов с толстоголосым поводырем.

На Кузёмке была только посконная рубаха и посконные порты, но он не чувствовал

холода, бросаясь из Сливничьей слободы в Огородничью, из калашного ряда в скобяной.

Калашники утверждали, что только вчера прошел здесь человек, голосом толст, в ухе серьга,

по тулупу брюхо драно. Но бочары, с молотками за поясом и связками обручей через плечо,

кричали, что не в ухе серьга, а на шее цепь, и не драный тулуп, а тегиляй на пакле.

– Голосом толст, – не сдавались калашники.

– Голосит гугниво! – кричали бочары.

– Нос покляп1, – объявляли калашники.

– Не покляп, а с загогулиной, – наступали бочары.

– Да тебе-сяк к губному2, – посоветовал Кузёмке монастырский старчик, торговавший

квасом в разнос. – Ты прямо к губному. Он, милый, у нас и сам-то вор, и все воры у него на

дозоре. Эва какое дельце!..

Но ни к губному старосте, ни к городовому приказчику идти Кузёмке не было вовсе

охоты. Да и не толстоголосый с его слепцами был нужен Кузёмке – пропади они все в

пропащий день! – и не дорожная коробейка с новой рубахой и шильцем железным, а тулуп!

тулуп! а в тулупе письмо, ради которого он, Кузьма, Михайлов сын, прозвищем Лукошко,

ходил в это лето за рубеж и два раза лихими тропками проползал на брюхе.

Кузёмка перетряс весь ветошный ряд на торгу, перебрал все покупные зипуны и

краденые тегиляи, но шубы своей так и не нашел и о слепцах толком ничего не разведал.

Тогда он присел в сторонке, развязал свои онучи и нашел в них казны еще на целых

полгривны. И зарядился Кузёмка по старой пословице: «Гуляй, моя душа – да эх! – без

кунтуша, ищи себе пана, да без жупана».

XI. СОБУТЫЛЬНИКИ

На воздвиженской ярмарке лужецкие монахи поставили кабак у речного перевоза. Была

им от государя жалованная грамота: во устроение лужецкой святыни и по причине

монастырской скудости возить по ярмаркам кабак и беспошлинно торговать разными

хмельными питьями – крепким вином, пивом, медом пресным и кислым. И сюда, к речному

перевозу на берегу Можайки, монастырские работники загодя свозили кади и бочки, скамьи

и столы для кабацких завсегдатаев, прилавки для стойщиков, отпускавших вино, а для денег

– большой желтый сундук.

Кузёмка, запаренный беготней по концам и слободкам, побрел к Можайке раскинуть

умом и хоть немного размыкать больно одолевавшую его кручину. За ним увязался и старчик

квасник со своей кадушкой на голове и глиняными кружками на поясе.

– Эково дельце! – восклицал он, пробираясь вслед за Кузёмкой между возами с сеном,

кипами пеньки и грудами всякого другого товара, наваленного прямо на земле. – Дельце-то