Бетонный остров
Шрифт:
Проктор послушно кивнул и, как заправский конспиратор, крадучись попятился к двери и поднялся по лестнице. Разбуженный стуком шагов по деревянным ступеням, Мейтланд узнал рабочие сапоги, следы которых видел на откосе. Он попытался подняться в ужасе от того, что его собираются оставить наедине с этим контуженым островитянином. Теперь ему все стало ясно: бродяга поднимался на откос, чтобы поправить щиты и тем самым скрыть следы аварии.
Мейтланд шепотом подозвал девушку, и она присела к нему на кровать. Комната наполнилась сладковатым дурманящим дымом, длинными струйками расползавшимся вокруг ее лица. С неожиданной нежностью она прижала к груди голову Мейтланда и стала его укачивать.
Минут пять она утешала его, качала и баюкала.
– Все будет хорошо, милый. Постарайся уснуть. Когда проснешься, тебе будет лучше. Я присмотрю за тобой, дорогой. Тебе ведь хочется спать, правда, мой маленький? Бедный малыш, тебе так надо поспать. Спи, малютка, баю-бай…
Когда она ушла, Мейтланд продолжал лежать в полусне, терзаемый лихорадкой, зная, что бродяга в смокинге наблюдает за ним из-за дверей. Всю ночь Проктор топтался рядом, его толстые пальцы шарили вокруг тела Мейтланда словно в поисках какого-то неведомого талисмана. Мейтланд то и дело просыпался, ощущая на лице горячее дыхание с примесью перегара, и видел над собой изуродованную физиономию Проктора. Из-за обилия шрамов его лицо при свете керосиновой лампы казалось высеченным из отшлифованного камня.
За несколько часов до рассвета вернулась Джейн Шеппард. До Мейтланда доносились ее отдаленные возгласы, которыми она возвещала о своем прибытии на остров. Джейн отпустила Проктора, и он беззвучно исчез в шуршащей траве.
Послышался стук высоких каблуков по ступеням. Мейтланд безучастно смотрел, как девушка нетвердой походкой приближается к постели. Она была в легком подпитии и уставилась на Мейтланда, словно не узнавая его с пьяных глаз.
– Боже! Ты все еще здесь? А я думала, ты ушел. Ну и вечерок, черт бы его побрал!
Что-то напевая себе под нос, она сбросила туфли. Где была Джейн, Мейтланд мог лишь догадываться по ее костюму: карикатура на провинциальную шлюху сороковых годов – юбка с разрезом, открывающим бедра и края чулок, и люрексная блузка, подчеркивающая острые груди.
Нетвердой походкой Джейн обошла кровать, разделась, свалив одежду в чемодан, и, голая, скользнула под драное одеяло. Посмотрев на плакат с Роджерс и Астером, она взяла Мейтланда за руку, отчасти чтобы его успокоить, отчасти – для компании. Остаток ночи и начало утра Мейтланд чувствовал сквозь лихорадку прикосновение ее сильного тела.
ГЛАВА 12
акробат тром
Джейн Шеппард ушла. Когда Мейтланд проснулся, в подвале было тихо. На его убогое ложе падал солнечный луч, проникший с узкой лестницы. Со стен, словно блюстители кошмара, за ним зорко следили Гевара и Чарльз Мэнсон.
Мейтланд протянул руку и потрогал отпечаток тела девушки на постели. Не вставая, он осмотрел комнату, обратив внимание на открытый чемодан, безвкусную одежду на вешалках, косметику на ломберном столе. Перед уходом Джейн все привела в порядок.
Лихорадка отступила. Мейтланд взял с ящика пластиковый стаканчик, приподнялся на локте и выпил тепловатой воды. Стянув одеяло, он осмотрел свою ногу. Какой-то непредсказуемый процесс выздоровления заблокировал бедро в тазобедренном суставе, но опухоль спала и боль утихла. Впервые он мог коснуться посиневшей плоти.
Мейтланд осторожно сел на край кровати и уставился на плакат с Астером и Роджерс. Он попытался вспомнить, видел ли когда-либо этот фильм, и унесся мыслями в годы юности. Несколько лет подряд он поглощал почти всю голливудскую продукцию, сидя в одиночестве где-нибудь на последних рядах пустующих пригородных «одеонов». Мейтланд потер ушибленную грудь, отметив, что его тело все больше и больше начинает походить на тело того молодого человека, каким он был в юности, – голод и лихорадка отняли по крайней мере десять фунтов веса. Широкая грудь и мощные ноги потеряли половину своей мышечной массы.
Мейтланд опустил больную ногу на пол и прислушался к движению на автостраде. Уверенность в том, что он скоро выберется с острова, оживила его. Проторчав на этом пустыре почти четыре дня, он почувствовал, что уже начал забывать жену и сына, Элен Ферфакс, сотрудников и деловых партнеров – все они отошли в тень где-то на задворках сознания, а их место заняли потребность в еде, в убежище, больная нога, но больше всего – потребность господствовать над этим окружающим его клочком земли. Жизненный горизонт сузился до каких-то десяти футов. Несмотря на то, что до освобождения оставалось не больше часа, – хотят они того или не хотят, девушка с Проктором все равно помогут ему подняться на откос, – перспектива господства над островом завладела его умом, словно некий предмет десятилетних исканий.
– Чертова нога…
В ящике был примус и немытая кастрюля. Мейтланд соскреб присохший к ее стенкам рис и с жадностью запихал в рот жесткие крупинки. Лицо обросло густой щетиной. Мейтланд посмотрел на грязную парадную рубашку и почерневшие брюки, разрезанные от правого колена до пояса. Однако эти отрепья все меньше и меньше походили на экстравагантный костюм.
Держась за стену, Мейтланд прошелся по комнате. Он задел плечом портрет Гевары, плакат сорвался и повис на одной угловой кнопке. Мейтланд добрался до двери, развернулся на здоровой ноге и сел на крышку пятидесятилитровой кадки, служившей баком для воды.
С дюжину ступеней вели к яркому солнечному свету. По углу падения лучей Мейтланд догадался, что время близится к двенадцати. Движение на автостраде было по-воскресному спокойным – не пройдет и получаса, как одно из благодушных семейств, выехавших на дневную прогулку, побеспокоит отощавший человек в изорванном вечернем костюме, мечущийся перед ними на проезжей части. Самое долгое похмелье на свете.
Мейтланд двинулся к солнечному свету. Добравшись до верхней ступени, он осторожно поднял голову и вгляделся в заросли травы и крапивы, окружавшие вход в подвал.
Он уже собрался было ступить на остров, как услышал знакомое хриплое дыхание. Ему пришлось опуститься на четвереньки и отползти к заброшенной кассе. Там он, лежа на боку, вытянул руки и раздвинул жгучие стебли.
В двадцати шагах от него на маленькой прогалине среди зарослей крапивы Проктор выполнял гимнастические упражнения. Тяжело дыша ртом, он стоял, поставив босые ноги вместе и вытянув перед собой руки. На вытоптанной земле его тайного гимнастического зала стояли сапоги со стальными подковами, рядом с ними лежала скакалка. На Прокторе было потрепанное цирковое трико, которое Мейтланд видел на спинке стула в бомбоубежище. Серебристые полоски подчеркивали мощные плечи, а широкий вырез обнажал лиловый шрам, зигзагом спускавшийся из-за правого уха к плечу, – след какого-то жуткого насилия.
После разминки – этакого замысловатого ритуала пыхтения-кряхтения, напоминающего запуск старого двигателя внутреннего сгорания, – Проктор сделал коротенький шажок вперед и крутанул сальто. Его мощное тело перевернулось в воздухе. Он тяжело приземлился и едва удержал равновесие, согнув колени и размахивая раскинутыми в стороны руками. Восхищенный своим триумфом, этот верзила радостно затопал босыми ногами.
Мейтланд подождал, пока Проктор приготовится к очередному подвигу. Судя по его собранности и по тому, как тщательно он примерялся, было ясно, что следующий акробатический трюк представляется ему серьезным испытанием. Проктор сосредоточился, отмерил расстояние и отшвырнул ногой валявшиеся камни, словно крупный зверь, подыскивающий лучшее место для засады. Когда бродяга наконец снова подпрыгнул в воздух, пытаясь выполнить переворот назад, Мейтланд уже знал, что у него ничего не выйдет, и пригнул голову, увидев, как он шлепнулся, разбросав сапоги.