Чтение онлайн

Постепенно ко мне возвращаются контроль над речевым аппаратом.

— Значит, ничего не было? — сокрушенным тоном вопрошаю я.

Ни с того ни с сего Антон начинает гоготать, скрючившись пополам. Неистово бьет себя ладонью по бедру и ржет на весь дом. Я хлопаю ресницами, недоумевая, что его так основательно рассмешило, раз он, бедняга, не в состоянии выпрямиться и дать мне вразумительное объяснение.

— Видела бы ты свое лицо, — придурок скалит зубы. Зараза, какие они у него красивые, ровные, безупречные. У дантиста Курковых золотые руки. — Выражение на миллион евро, не меньше.

Разыграл меня, что ли?

Не рановато для приколов? Причем таких идиотских.

— Ты… — выдавливаю я, тщетно пытаясь унять нарастающую гневную дрожь в конечностях. От сдавливания пальцами пластиковая бутыль в ладони трещит. — Ты… — подлый, мерзкий, бессердечный. — Это очень низко. Даже для тебя.

— А кто виноват, что ты доверчивая, как младенец? — успокоившись, парирует Антон.

Я делаю вдох и, замерев на пару секунд, восклицаю:

— Ты придурок, Курков!

Он закатывает глаза и допивает протеиновую смесь.

— Слушай, в чем я виноват? Шуток не понимаешь — твои проблемы. Поверила мне? Твои проблемы, — как у него, немаркого, все просто, однако. Не придраться. Беленький и пушистый. — Для такой святой наивности, убежденной, что я — отвратительнейшее создание во вселенной, ты слишком быстро восприняла мои слова всерьез. Из чего я делаю вывод: ты себе не доверяешь и допускаешь вероятность, что между нами может что-то быть. Элементарно, как дважды два.

Я отворачиваюсь от него.

— Ты несешь чепуху…

— Разве?

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, отгоняя от себя мысли о безупречном рельефном теле сводного брата, о запахе его тела и безукоризненной харизматичной физиономии. О проклятых ямочках на щеках, и вздутых венах на руках.

— Или-и… — многозначительно протягивая последнюю гласную, Курков движется за моей спиной. Я предельно отчетливо это ощущаю, хоть и не слышу его шагов. Воздух словно делается тяжелее и давит в затылок, лопатки и поясницу. По позвонкам от шеи тугой спиралью проносится холодок. — Я снова тебя обманываю… — глумливое бормотание щекочет мочку уха. Я вздрагиваю, Антон это чувствует и басисто усмехается. — И мои шутки — вовсе не шутки?

А-а-а! У меня скоро мозг взорвется!

Голову ведет в сторону, но, боюсь, не по причине разгоревшейся досады. Телесный дисбаланс вызван прикосновениями сводного брата. Мягко дотронувшись до моего уха, он убирает выбившуюся из пучка прядь. Не отстраняясь, проводит костяшками пальцев вдоль шеи и накрывает ладонью горло. Я с шумом выдыхаю через открытый рот и понимаю, что начинаю дрейфовать. Упала бы, если бы чудовище не приставило к моей шее вторую руку, зафиксировав захватом в одном положении.

Собирается задушить меня?

Будто забравшись ко мне в голову и прочитав мысль, Курков произносит:

— Ты дрожишь, но не от страха. Ты вправду перестала меня бояться.

Я хочу выразительно фыркнуть, но Антон добавляет:

— Тогда почему твое тело так реагирует на мои прикосновения?

— Потому что мне противно… — выдавливаю сквозь зубы.

— Плохо тебя в Испании научили врать, Таша. Я понимаю, — говорит снисходительным тоном. — Ты скорее наберешь полный рот болотной грязи, чем признаешь, что хочешь меня. Более того, — горячо дышит мне в ухо. — Тебе нравится моя грубость. Я же чувствую. Обычно, когда принцессы вырастают, сказкам они начинают предпочитать жесткую порку, а принцам на белых конях — мудаков с толстыми длинными херами…

Я жмурюсь.

— Заткнись!

Курков тягуче и хрипло вздыхает, на секунду прижимается к моей шее носом и медленно, будто через силу, убирает руки. Молвит слова скороговоркой так, что мне не разобрать этот чудаковатый звуковой шифр, и отстраняется. А я мерзну… разом всем телом и крепко, как если бы в жутко морозную зимнюю ночь меня лишили единственного источника тепла.

Засунув руки в карманы спортивных штанов, бедствие с глазами, холодными как лед, уходит из кухни. В последний раз взглядом я ловлю силуэт Антона, переключившегося на интенсивный бег в сторону баскетбольной площадки, когда прохожу мимо окна гостевого зала.

Я хочу его?

Ложь.

Он больше не посмеет запудрить мне мозги.

ТАША

Альбина Геннадьевна с расстроенным видом наблюдает, с какой безучастностью я ковыряюсь вилкой в куске плетеного ягодного пирога. Мне остается лишь виновато поджать рот и потупить взгляд к вишневой ароматной начинке. Я бы рада слопать ее стряпню, но дискомфорт в подложечной области лишь усиливается. За весь день я ничего не съела, а к ужину тошнота вышла на какой-то новый уровень. Нервозность зашкаливает, потому что Антон сидит напротив и буравит меня взглядом. У него аппетит отменный, впрочем, как и всегда.

Домработница Курковых, поставив на стол четыре красивые фарфоровые чашки с черным чаем, уточняет у хозяина дома, нужно ли принести что-нибудь еще. Получив отрицательный ответ с благодарностью, Альбина покидает столовую.

— Жаркое отменное, — хвалит ее еду Аркадий Валерьевич, прикладывая к уголкам рта свернутую треугольником бумажную салфетку.

— М-м, мхм, — активно кивает мама с набитым ртом. Прожевав, она с восхищением проговаривает: — Что бы мы делали без Ангелины… Боюсь, тебе пришлось бы разориться на ресторанной еде, — шутливо обращается к своему мужу.

Разумеется, она не всерьез, и мы втроем — я, мама и отчим — это отчетливо понимаем.

Единственный, кому снова что-то не нравится — Антон.

Сын Аркадия Валерьевича громко прочищает горло. Наши родители неглижируют этой деталью, а я подмечаю пренебрежительную интонацию в его откашливании.

Я знаю, что еще ему не придется по душе — размазанная по лицу вишневая начинка.

Антон больше не вступает в открытые словесные конфронтации, тем не менее, продолжает манифестировать протест против женитьбы своего отца на моей маме исподтишка.

— Ташенька, пирог не понравился? — спрашивает Курков-старший.

— У Ташеньки аппетита нет, — елейным голосом поддевает мерзавец. — Сестренку весь день мучает похмелье.

Я поднимаю убийственный взор на Антона. Промолчать не мог?

— О, — коротко отзывается Аркадий Валерьевич, удивленно приподняв одну бровь. — Сочувствую, — улыбается без издевки, и внутренняя скованность меня немного отпускает. Мама, хихикнув в ладонь, тянется к середине стола, чтобы взять с подноса кусочек пирога. — Что ж, наличие похмелья в какой-то степени является доказательством, что веселье прошло как надо. Положи и мне кусочек, любимая, — просит маму.