Чтение онлайн

На таблице хорошо видно, что большинство кладов — это мелкие суммы, от рубля (то есть 100 копеек) до 10 рублей (1000 копеек), хотя ценность денег и цены на товары на протяжение двух столетий менялись. Клады найдены главным образом или в густо заселенных районах сельской местности, или на территории древних городов, в местах, где селились мелкие торговцы и ремесленники. Вполне очевидно, что основную массу кладовладельцев составляли крестьяне или посадские люди. Деньги собирались путем продажи на торгу продуктов сельского хозяйства или ремесленных изделий. При низких ценах на товары первой необходимости набрать сумму, составляющую 10 рублей, было делом нелегким и требующим довольно много времени. Крестьяне к тому же продавали не столько излишки, сколько часть необходимых для жизни продуктов. Вот как описывал иностранный путешественник Даниил Принц жизнь крестьян в России XVI века: «Положение же крестьян самое жалкое: их принуждают платить по нескольку денег каждую неделю великому князю и своим господам. Они имеют скот, плоды и, кроме того, что-нибудь из сельских вещей; отказывая себе во всем, они продают их соседним гражданам, а сами вместе с женами и детьми довольствуются черным хлебом, живут очень бедно, одеваются в толстейшее сукно и сами себе делают обувь из древесной коры, чтобы только не нуждаться в работе сапожника».

Крайне низкой была и оплата труда ремесленника. «Портняжная поделка» — шитье шубы из материала заказчика, который приобрел черной крашенины и «харни посконной», то есть толстой грубой ткани из конопляного полотна на подкладку, пуговицы и «нити, чем шить шубу», — обходилась заказчику всего в 4 копейки. За перешивку кафтана мастер получал только два с половиной алтына (7 копеек с денгой). Мастер-лудильщик за полуду блюда и сковороды брал 20 алтын (60 копеек), за блюдо, сковороду и котел — 20 алтын, за пять братин и три оловянных сосуда — 12 алтын. Печники получали «за дело от печи» гривну (10 копеек); «за дело у печи и за очелье и за отбель» — 5 алтын (15 копеек). Но вот «царскому иконнику Постнику Герману» заплатили за копию иконы «Пречистые Смоленская» 7 рублей. Видимо, это был все же единичный случай, так как заказанная у другого мастера копия с чудотворного образа Николы обошлась всего в 40 алтын. Дороже ценился труд мастеров-серебреников: за оклад к иконе, который делался к тому же из материала мастера, ему заплатили «от дела, и за камень, и за прибавочное серебро, и за позолоту» 3 рубля 14 алтын 5 денег; за серебряный оклад креста, материалом которого (креста) служила «кость рыба», было дано 12 алтын. Свечной мастер получил за изготовление для монастырского храма огромной свечи весом около 8 килограммов за работу и за воск 2 алтына 5 денег. Плотникам за мощение монастырского подворья, уложившим там 50 двухсаженных бревен, дали 32 алтына. Батракам, возившим навоз с конюшен, заплатили «от дела» 10 денег. За работу «от дворового чищенья», которая производилась в апреле, когда таял снег, нанятые монастырем батраки получили 8 алтын.

Разумеется, перечисленные размеры выплат за работу часто расплывчаты, так как нельзя вычислить, какую сумму и за какую конкретную работу мог получить отдельный работник, но они все же дают некоторое представление об уровне жизни рядового горожанина. Косвенным свидетельством о размере прожиточного уровня низших слоев городского общества может служить размер «милостыни», выданной одним из подмосковных монастырей «тюремным сидельцам». На 400 человек было выдано 2 рубля. Каждый заключенный, следовательно, получил по полкопейки (по денге). Поскольку тюрьмы содержались за счет милостыни, эта единовременная выдача, возможно, может дать представление о том, в какую сумму обходилось ежедневное содержание заключенного. «Копеечка», которую просил юродивый в пушкинском «Борисе Годунове», несомненно, художественный образ; на самом деле «копеечка» была достаточно крупной суммой и нищим копейки не подавали. Во время «великого голода» 1602–1603 годов в Москве ежедневно раздавали беднякам в будни по полушке, в воскресные дни — по денге. Впрочем, есть свидетельство о том, что беднякам выдавалось в день по копейке. Иностранец, современник событий Конрад Буссов писал: «Борис приказал у наружной городской стены, которая в окружности составляла четыре немецких мили, с внутренней стороны отгородить четыре больших площади, куда ежедневно рано утром собирались бедняки города Москвы, и каждому давали одну денгу (denning), а их 36 идет на один талер. (На один талер приходилось 36 копеек, а не денег; дело в том, что иностранцы называли русские монеты того времени денмингами, которые переводчик перевел как слово „денга“. — А. М.) Бедняков там собиралось такое множество, что ежедневно на них тратилось до 500 000 денег… Из-за такого царского милосердия на пищу бедняков, на одеяние для умерших и на погребение в течение этой четырехлетней дороговизны из казны ушло неисчислимо много сот тысяч рублей, так что казна сильно истощилась».

На фоне всех копеечных и алтынных сумм, получаемых ремесленниками за работу, жалованье размером в несколько рублей должно было восприниматься как очень большая сумма. 4 рубля в год получал священник, нанятый монастырем для несения церковной службы на монастырском подворье в городе. Два дьяка, нанятые Иосифо-Волоколамским монастырем для выполнения различных бюрократических процедур в московских приказах, получали один — 7 рублей в год, другой — 4. Впрочем, эти дьяки стояли на верхушке приказной иерархии. Чиновники приказов кормились за счет добровольных приношений, которые платили «от дела» просители. Старец Антониево-Сийского монастыря Исайя, прибыв в Москву по делам монастыря, «ударил челом диаку Остуде Власьеву, нес поминка рубль денег, да другому диаку Тимофею Петрову рубль же, да робятам их дал 4 московки (денги. — А. М.)». Более мелкие служащие приказа — подьячие и привратники получили в качестве «поминка» по деревянной ложке. Монастыри закупали на городских рынках эти ложки в колоссальных количествах специально для подарков.

Такова была жизнь «меньших» людей государства. Размеры основной массы монетных находок вполне укладываются в диапазон тех денежных средств, которыми располагали крестьяне и посадские люди. Что же касается феодальной верхушки общества, то здесь богатство выражалось не деньгами. Француз Жан Маржерет, посетивший Россию на рубеже XVI–XVII веков и долго проживший среди русских, заметил: «Дворяне измеряют свое богатство по числу слуг и служащих, а не по количеству денег». Размеры земельных наделов и число закрепленных крестьян определяли уровень богатства феодалов. Но даже у богатых купцов не деньги составляли их сокровища; они заключались в товарах, лавках, амбарах, судах. Тот же Маржерет отметил эту любопытную особенность русской экономики: «Россия есть государство весьма богатое. Не высылая денег за границу, но ежегодно скупая оныя, россияне платят иноземцам обыкновенно товарами… Сверх того россияне променивают иностранцам поташ, льняное семя, пряжу, не покупая ничего от них на чистыя деньги. Даже сам царь серебром платит только тогда, когда сумма не превышает 4 или 5 тысяч рублей; обыкновенно же пушным товаром или воском».

Денежные обороты русского купечества в конце XVI — начале XVII века были небольшими. Так, например, крупнейшая московская купеческая фамилия Шориных, скупая пеньку у Болдина монастыря, заплатила в 1595 году 20 рублей, а в 1596 году — и вовсе 5 рублей. Другой покупатель пеньки, А. П. Клешнин, платил несколько б'oльшие суммы: в 1595 году — 90 рублей, в 1596-м — 105 рублей, в 1599-м — 100 рублей. Но какими бы большими ни казались эти суммы по сравнению с теми, которыми оперировали в повседневной жизни посадские люди и крестьяне, их никак нельзя причислить к понятию «сокровище».

Вернемся в Москву 1601 года. Представим теперь другого московского жителя — ремесленника. Он сапожник, живет в Кожевенной слободе (в Кожевниках): в современной Москве — около Краснохолмского моста. В слободе он имеет свой дом с мастерской, а товар продает на торгу с рук. За день ему удалось продать две пары простых сапог по 50 копеек пара и одну пару сафьяновых за 40 копеек. На выручку сапожник купил в кожевенном ряду на 12 копеек подошвы и на 9 копеек голенища. Чистая прибыль составила 69 копеек (или 6 гривен 3 алтына по московскому счету).

На исходе дня сапожник вернулся домой. Дом его, как и дома почти всех москвичей, богатых и бедных, представлял деревянное строение. У бедных жилище чаще всего состояло из одной избы с клетью, у жителей побогаче эти избы могли быть двухэтажными или даже трехэтажными, а все жилище выглядело как несколько строений, соединенных между собой сенями. Вот как писал о домах бедного люда итальянец Барберини, побывавший в Москве в 1595 году: «Дома… малы, неудобны. В них одна комната, где едят, работают и делают все; в комнате для тепла печь, где обыкновенно спит вся семья. Они дают дыму вылетать в дверь и окна». Другой иностранец, Петр Петрей (1608–1611 годы) заметил: «Домы строятся у них чрезвычайно высокие, деревянные, в две или три комнаты, одна над другой… У небогатых и бедных в обыкновенном употреблении курные избы, точно так же, как у крестьян в деревнях». Дома окружали дворы: «Город полон деревянных зданий, каждое здание только в два этажа, но с большим двором на случай пожаров, которым они весьма подвержены», — констатировал Ж. Маржерет.

Вернувшись домой, сапожник подсчитал выручку и внимательно пересмотрел монеты — не попалась ли «воровская», то есть фальшивая. В Москве, как, впрочем, и в других городах, фальшивомонетчики тайно изготовляли монеты, и нужно было очень опасаться, чтобы не получить вместо подлинной свинцовую или медную копейку, искусно посеребренную. Монеты оказались все подлинными, и ремесленник собрался запрятать их подальше. Для этого у него была специальная кубышка — глиняный горшочек сферической формы с высоким узким горлышком. Такие кубышки, предназначенные для длительного хранения денег, в изобилии делали московские гончары. Кубышки, благодаря своей сферической форме, легко выдерживали любое давление, их можно было прятать в земле на большой глубине или закладывать камнями; они не боялись также ни воды, ни пожара. Московские гончары делали чернолощеные кубышки, похожие на металлические. В Пскове, Новгороде, Смоленске была другая мода: там кубышки покрывали поливой желтого или коричневого цвета. В глухих, удаленных от больших городов местах деревенские гончары делали простые кубышки из необожженной глины.

На боковой стенке кубышки нашего сапожника — три косые черты. Это значит, что ему удалось собрать уже три рубля. Когда кубышка будет полна, появятся еще четыре косых черты — указание на семь рублей, спрятанных в кубышке. Но до суммы в семь рублей пока еще далеко. Из отложенных денег хозяину частенько приходится доставать копейки. Они тратятся и на домашний обиход, и на закупку сырья для сапожного дела, и на уплату государевых налогов.

Сегодня сапожник положит в кубышку почти всю выручку. Он еще раз перебирает монетки. Вот монеты прежних царей — Ивана Васильевича Грозного, его сына, царя Федора Иоанновича. На всех копейках — всадник с копьем (отчего они и получили свое название — копейка, или копейная денга). На другой стороне — надпись в несколько строчек: «Царь и великий князь Иван всея Руси» или «Царь и великий князь Феодор всея Руси». На денгах — всадник с саблей, а надпись совсем короткая: «Царь и князь великий Иван», «Царь и князь великий Феодор». А вот и полушка — крошечная монетка с изображением на одной стороне летящей птички и с затейливой надписью на другой стороне — «Государь». Полушка в клад не пойдет. Ее лучше употребить для покупки съестных припасов — хлебов или калачей.

Всадник, изображенный на монете, — это не просто картинка. Таким был московский герб, ранее бывший гербом государственным, а с тех пор, как получил распространение новый герб — двуглавый орел, всадника стали помещать на щите, расположенном на груди орла. Одновременно всадник — и изображение особы государя, его портрет. Но вот среди монет, полученных сегодня, копейка «на государево имя» нового царя Бориса Федоровича. Наконец-то появились копейки с его именем! Хотя и короновался он в Успенском соборе 3 сентября 1598 года, однако что-то не спешил с выпуском монет с именем Бориса Федоровича и титулом царя и великого князя всея Руси. На денежных дворах продолжали чеканить копейки и денги с именем Федора Ивановича. Новые копейки царя Бориса — особенные. Всадник разодет в пышные одежды, на голове у него шапка Мономаха, а по сторонам изображения всадника, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, кто здесь изображен, стоят буквы Б и О: «Борис осподарь». На другой стороне монеты, как обычно, надпись: «Царь и великий князь Борис Федорович всея Руси». Такого еще не бывало, чтобы имя свое царь повторял дважды на монете. И задумается в неясной тревоге и предчувствиях московский житель, глядя на новые блестящие копейки…