Чтение онлайн

Изначально целью этого фильма являлось создание образа Стивена для американского новостного телеканала; впоследствии он должен был служить и второй цели – предоставить фрагмент биографической истории для другого научного документального фильма, основанного на «Краткой истории времени». Поэтому мысль о том, что это внезапное съемочное наводнение сослужит хорошую службу, сделала мой уик-энд сносным. К тому моменту, когда утонченный интервьюер-журналист и его жена приехали в субботний вечер в гости, у меня больше не было настроения приветствовать никого из людей или техников из числа телевизионщиков или киношников у себя дома. Едва я представилась им, как жена журналиста небрежно спросила меня, как раз когда я передавала ей бокал: «Вы верите в Бога?» Она задала этот вопрос с невозмутимым спокойствием, которое парализовало мои расшатанные нервы. Я не стала пускаться в длинные объяснения, велев ей не совать нос в чужие дела, но, моментально подавленная угрызениями совести, вдруг поняла, что уже приглашаю всю команду на ужин в качестве компенсации своей грубости.

Поздно ночью, лежа одна в постели, я чувствовала, как вокруг меня захлопывается ловушка. Давление публичности вынуждало меня вести себя непривычно и неискренне, однако у меня не оставалось другого выхода. Было очевидно, что в глазах СМИ я превратилась в придаток, замочную скважину, в которую можно подглядывать, так как теперь имела отношение к выживанию и успеху Стивена лишь потому, что в отдаленном прошлом вышла за него замуж, обустроила для него дом и произвела на свет трех его детей. Сейчас я существовала лишь для того, чтобы утолить жажду прессы, требовавшей новостей о личной жизни, а на самом деле мой дух бунтовал и против их бесцеремонности, и против собственной беспомощности.

Спустя десять дней после окончания этого съемочного припадка Стивен прочитал лекцию Шредингера [178] в жарком душном лекториуме, забитом до отказа, в Королевском колледже Лондона. Уравнение Шредингера, фундаментальное для науки о квантовой механике, которое он разработал в 1926 году, имеет такое же прямое отношение к законам, описывающим движение атома, как ньютоновские законы движения к движению планет.

Лекция Стивена о воображаемом времени была предельно ясна и понятна, и впоследствии его чествовали и сопровождали представители IBM, фирмы, которая спонсировала лекцию, и жаждали сфотографироваться с ним, возможно, считая это одной из привилегий их работы. Я застенчиво стояла сбоку, размышляя о том, что я была единственным не-ученым среди собравшихся, пока меня не представили дочери Шредингера, которую я однажды видела на похожем мероприятии в Дублине в 1983 году. Тихая и скромная, она во второй раз сообщила мне о том, что ее родила не жена Шредингера, а какая-то другая женщина и что миссис Шредингер впоследствии удочерила ее. Мне стало жаль ее; ей было неудобно от того, что ее преследовало отцовское наследие, – возможно, ее в равной степени смущала его репутация дамского угодника и преследовала его научная слава; она явно жила в тени отцовского имени. Меня пугало, что моих детей может постигнуть та же участь.

В следующую субботу перед поездкой в город для продажи флагов в пользу Национального фонда шизофрении я, как обычно, открыла для Стивена его электронную почту. Там было письмо от премьер-министра госпожи Тэтчер, в котором она предлагала порекомендовать его королеве как кандидата для награждения орденом Кавалеров Почета в списке награждения ко дню рождения монарха. Мы кинулись к энциклопедии. Выяснилось, что эта награда является одной из самых почетных в стране, почетнее рыцарского ордена, однако указывается она незаметно, без титула, просто буквами после имени. Стивен собирался в Америку, поэтому мне выпала честь принять награду от его имени.

Так как Стивен уже был номинирован на почетную степень доктора наук в Кембриджском университете, то лето должно было ознаменовать апогей его карьеры, хотя оставалось совершенно непонятным, как примирить это с нескончаемой волной интереса со стороны СМИ, получением Люси аттестата и выпускными экзаменами Роберта, не говоря уже о стабильности и гармонии в семье. Наши приоритеты стали кардинально расходиться. Для меня было важно сохранить неприкосновенность домашнего очага и нашей семейной жизни – или тех жалких обломков, которые от нее остались после того, как сиделки сделали все, чтобы ее уничтожить, и после того, как пресса растащила ее по кусочкам. Несмотря на всю свою славу, Стивен являлся членом семьи, в которой все были одинаково значимы. Хотя состояние его здоровья требовало к нему самого пристального внимания, дом должен был заботиться обо всех своих обитателях, как взрослых, так и детях. У детей никогда не должно быть повода обижаться на обстоятельства, в которых они родились.

Стивену же, наоборот, очень нравилась публичность. Он упивался связями с прессой, которая сделала его имя известным в каждом доме по всему миру. Его слава перед лицом скептичного и иногда враждебного общества демонстрировала победу не только разума над секретами Вселенной, но и тела над немощью и смертью. Для него любая публичность была хороша, и ее всегда можно было оправдать заявлением о том, что она увеличит продажи его книги. В конце того лета из издательства Bantam Press пришел ящик шампанского в честь нахождения «Краткой истории времени» в списке бестселлеров на протяжении пятидесяти двух недель. На пятьдесят третьей неделе она вновь победоносно заняла свою изначальную позицию номер один. Казалось, он сумел достичь цели, которую поставил сам себе, примирив две крайности: описывая свою отрасль науки, самую фундаментальную и самую неуловимую из всех наук, он смог задобрить научную интеллигенцию и привлечь рядового читателя.

Без сомнения, книга имела феноменальный успех, однако я старалась сохранять конфиденциальность корреспонденции, связанной с солидными гонорарами. Если бы о нашем внезапно нахлынувшем богатстве узнали окружающие, то я рисковала потерять многих моих настоящих друзей, которые так же, как и мы, скребли по сусекам и экономили, пытаясь свести концы с концами; также мне было прекрасно известно, что любая огласка, которой мог бы быть предан наш увеличивающийся капитал, привлекла бы именно тех людей, с кем мне совершенно не хотелось иметь ничего общего. Раньше, когда Стивен был сосредоточен на более значимых проблемах, я решала наши финансовые вопросы, всегда с беспокойством ожидая, когда наступит то нестабильное будущее, в котором здоровье Стивена ухудшится настолько, что он не сможет работать, и в котором деньги могут закончиться. Я аккуратно вела семейный бюджет и скопила значительную сумму для оплаты обучения Люси в школе и обеспечения запаса на черный день, который для нас мог длиться месяцами и годами. С момента подписания контракта на «Краткую историю» в 1985 году я также вела переписку касательно книги с агентом в Нью-Йорке. Странным образом договоренность о том, что я занимаюсь гонорарами, внезапно исчезла без моего ведома. Я узнала об этом от нью-йоркского агента: он сказал мне, что его проинструктировали отправлять всю корреспонденцию касательно книги на кафедру Стивену, а не мне домой. Я не могла понять, почему произошла эта перемена, а Стивен никак это не объяснил. Как будто после всех этих лет взаимного доверия моя способность вести финансовые дела эффективно и благоразумно была поставлена под сомнение. В результате этой путаницы любым его помощникам разрешалось читать частную переписку; она была раскидана по столам и партам, открытая на всеобщее обозрение, как документальное подтверждение неоспоримого превосходства гения.

Вторая поездка Стивена в Америку той весной позволила нам немного отдохнуть вдали от невероятного напряжения в доме; мы вновь стали жить более размеренной жизнью, в которой были образование, учеба, литература и музыка, и вернулись к простым и расслабленным привычкам, не отвлекаясь на бесполезную и надоедливую известность, публичность и сварливых сиделок. Исполнилось одно из заветных желаний Тима – мы съездили на обещанный выходной в «Леголенд» [179] в Дании, а затем в мае вернулись во Францию на короткие каникулы в середине семестра.

Мулен, первый раз приветствуя нас в своем летнем облике, удивил своим очередным преображением. Ремонт был закончен, ванная приспособлена для использования только Стивеном, началась работа над пристройкой, и сад стал приобретать форму. Моя мечта о загородном английском садике так удачно реализовывалась во Франции, что даже Клод, мой суровый работник, признался, что начал сажать цветы в своем саду, где раньше выращивал только овощи. Еще большее значение имело то, что Мулен открыл двери в другой мир, в мир прошлой эры, где невероятный вихрь нашей жизни в Кембридже замедлился до спокойного темпа под влиянием земли и неба и где единственным звуком была песня жаворонка, парящего высоко в океане неба над зеленым кукурузным полем в лучах утреннего солнца. Это место уже проникло глубоко в мое сердце. Его чистый воздух и широкое лоскутное одеяло полей, выцветающее на далеком сером горизонте, его сонные ставни, аромат свежих дров и старого дерева, высокие хвойные деревья и кустарники, мерцающие на солнце, – все воспевало непривычное спокойствие, уединение и блаженство. Там я могла побыть одна, меня не беспокоили ни сиделки, ни пресса, ни камеры, ни шум непрерывных требований. Я могла возделывать свой сад, могла погрузиться в чтение книг без боязни, что меня кто-нибудь побеспокоит, могла заниматься самообразованием и слушать музыку, не боясь того, что меня раскритикуют за такое сибаритство. Здесь, близко к природе, я могла найти истинный центр своего внутреннего мира как, возможно, старомодная, определенно задумчивая мечтательница, чьим любимым занятием было вглядываться в широкое пространство западного неба каждый вечер, поражаясь постоянно меняющемуся великолепию закатного солнца, скрывающегося за очертаниями деревьев и полей.

В эти периоды размышления, когда я возделывала сад, засевала семена и сажала кусты роз, я была похожа на героя одного из обязательных к прочтению текстов, которые я преподавала по французской программе в прошлом году. Кандид, юный герой Вольтера, чей оптимизм в «лучшем из миров» – как учил философ доктор Панглосс – жестоко предан миром, в итоге отворачивается от него и находит утешение в своем саду. «Il faut cultiver notre jardin…» [180] – это его абсолютное пессимистичное личное понимание неправильности устройства общества. Конфликт безжалостной, но часто сумасбродной логики с пронзительными нерешенными эмоциональными проблемами подрывал основу нашего существования в Кембридже, как коррозия, и эта основа пала жертвой вероломного захватнического яда славы и богатства. Во Франции почва оставалась свежей и плодородной, здесь сад был полон обещаний будущего, цикличного обозримого будущего, установленного непреложными законами природы.