Чтение онлайн

Воскресные ужины были также временем для дискуссий на всевозможные темы. Как правило, на отвлеченные разговоры не было времени, но в расслабленной атмосфере за воскресным ужином – а иногда и за обедом, когда Роберт, вернувшийся на учебу в Кембридж в 1987 году, приглашал своих однокурсников к нам хорошенько подкрепиться, – вопросы науки и религии становились темой основательной, добродушной беседы. Сесил Гиббонс как-то сказал в одной из своих проповедей, что при выборе рабочей гипотезы в научном исследовании совершается такой же «скачок веры», как и в религии. Стивен обычно ухмылялся при упоминании о религии и вере, хотя в один исторический момент он, на удивление всем, признался, что, как и в религии, в его исследованиях Вселенной требовался такой скачок. В его научной сфере «скачок веры» – или вдохновенная работа мысли – концентрировался на выборе модели Вселенной, теории или формулы, которые могли бы стать подходящим предметом исследования. Затем, на стадии эксперимента, теории проверялись на соответствие наблюдениям. Если повезет, гипотеза – или скачок веры – может быть, по словам Ричарда Фейнмана, «временно не ошибочной». Ученому нужно полагаться на интуицию, оценивая правильность своего выбора, иначе он может потерять годы в бессмысленных поисках, которые точно приведут его к ошибочным выводам. Дальнейшие попытки вывести Стивена на разговор о серьезных материях в науке и религии были встречены загадочной улыбкой.

Не понимая тонкостей наших со Стивеном отношений и не умея отличить телесное от духовного, медсестры, со своей стороны, часто относились к Стивену с излишней сентиментальностью. Это было проявлением игнорирования сохранности его интеллекта и подрывало мои попытки установить разумный баланс. Для них он стал идолом, неподвластным критике и даже здоровому скептицизму, который сохраняли медсестры из психиатрического отделения. Они видели лишь трагедию болезни, а не победу над ней, потакая каждой прихоти пациента и воспринимая любую шутку как оскорбление их идола.

Ту же сентиментальную ошибку совершил ранее, в 1985 году, художник, назначенный совместно колледжем и Национальной портретной галереей написать портрет Стивена. Портреты, представленные в то лето, показывали страдания тела, с явственной неестественностью втиснутого в кресло, но не смогли передать силу воли и гениальность, с такой убедительностью проявляющиеся в строении лица и сиянии глаз. Я считала, что эти портреты искажали всю суть ситуации, и говорила об этом – к недовольству их авторов. Так или иначе, в начале 1986 года огонек уверенности опять появился в глазах Стивена, когда тот снова смог передвигаться и занял свою никем не оспариваемую должность на факультете. Последствия долгого периода болезни были чем-то схожи с тем, как Ньютон пережил отстранение от Кембриджа, когда университет был закрыт из-за чумы в 1665 году. В уединении особняка Вулсторп около Грантема Ньютон посвятил время размышлениям и расчетам, необходимым для проработки теории тяготения. В те месяцы, когда Стивен был еще слишком слаб, чтобы выходить из дома, он освоил новый компьютер с тем же непоколебимым упорством, с каким заучивал наизусть формулы, когда в начале шестидесятых потерял способность писать.

Несмотря на потерю голоса, он понял, что получил более совершенный способ коммуникации. Он мог общаться с кем угодно, не только с небольшим кругом родственников и студентов, как было раньше, и ему уже не требовалось присутствие студента, чтобы адаптировать его лекции. Увеличив громкость динамиков, он мог так же, как и любой другой, эффективно общаться с аудиторией, а возможно, и более успешно, чем другие. Его синтезированная речь была медленной, поскольку требовалось подбирать слова, но в этом не заключалось ничего особенного, так, как и раньше он взвешивал каждое слово перед тем, как его произнести. Стивен всегда долго обдумывал свои высказывания, чтобы избежать клише или бессодержательности и быть уверенным, что последнее слово всегда будет за ним.

Он получил возможность не только самостоятельно выражать свои мысли, вести лекции и писать письма, но и продолжать работу над книгой. Его бывший студент Брайан Витт за прошедшие месяцы занимался последовательной организацией материала, а после выздоровления Стивена продолжал помогать с диаграммами и поиском исследовательского материала, но сам проект полностью вернулся под контроль Стивена. Книга была стимулом для использования всего потенциала компьютера: с помощью него он мог печатать обновленные версии рукописи, прорабатывая предложения американского издателя. Издание книги становилось все ближе к реальности: было похоже на то, что нам не только не придется выплачивать аванс – мы в които веки оказались близки к финансовой стабильности. Мы не рассчитывали на то, что книга принесет нам богатство, но она обещала стать источником постоянного дополнительного дохода, ознаменовав тем самым конец экономии длиной в четверть века.

Дома я пыталась совмещать личные интересы, преподавание, музыку и заботу о детях с утомительными запросами своевольных медсестер. С верной помощью Джуди я предотвратила надвигающийся хаос, проводя еженедельные собрания с новыми кандидатами и отвечая на запросы по благоустройству от уже имеющегося персонала. Мы понимали, что стали козлами отпущения для разочарованных медсестер, которые не могли отыгрываться на самом Стивене. Я рассказала о наших затруднениях старой подруге, которая читала лекции для медсестер. Синдром был ей знаком. «Медсестры, как солдаты, натренированы действовать, а не думать, – сказала она. – Если есть пациент, нуждающийся в уходе, их основная обязанность – ухаживать за пациентом в первую очередь. Они действуют на сугубо физическом уровне, не включая ум. Воображение – не то свойство, которое ценится среди медсестер». Эти слова прояснили суть проблемы, но не очень успокоили меня, поскольку стало понятно, что медсестры действовали на противоположном по отношению к нам полюсе и, как бы мы ни пытались найти компромисс, к нему было нельзя прийти по определению.

В это время Стивен праздновал свое возвращение к нормальной жизни. Непосредственно в тот момент это выразилось в походе на пантомиму в день его рождения и на вечеринку, организованную колледжем, два дня спустя. На следующий год он планировал снова начать путешествовать, совершенно забыв про горький опыт поездки в Женеву. Осенью он собирался посетить Париж и Рим, а до этого, в июне, должна была состояться экспериментальная поездка на остров недалеко от Швеции на конференцию по физике частиц. Как все это совершить, было отдельным вопросом, особенно потому, что даты конференции в Швеции совпадали с первыми выпускными экзаменами Люси, а я не хотела оставлять ее одну в такой решающий момент.

Мое внимание окончательно переключилось со Стивена на Люси в 1986 году. В марте она отправилась в поездку со школьной группой в Москву, но не в сопровождении своей воодушевленной учительницы русского языка, на что мы все рассчитывали. Каждый год у Веры Петровны была традиция одевать своих подопечных как человечков Мишлен [158] : в многослойные одежды из секонд-хендов и с распродаж. В Москве девочки заходили в гости ко всем ее друзьям и знакомым, расставаясь с благотворительными одеяниями в их квартирах, слой за слоем. Однако в 1986 году ей впервые отказали в визе, поэтому в этот раз группа отправилась в Москву и Ленинград в сопровождении преподавателей, не говорящих по-русски. Результатом этого стала катастрофа: когда Люси заболела, ей пришлось обходиться только своим знанием языка. Испугавшись, что ее заберут в больницу и оставят там навсегда, она никому не сказала, что плохо себя чувствует, ничего не ела и держалась за живот все десять дней. Вернувшись домой с высокой температурой и мучительной болью в животе, она была настолько больна, что отправилась прямиком в кровать. Вызванный на дом доктор поставил диагноз: острый аппендицит. И снова мы шли по хорошо знакомым коридорам Адденбрукского госпиталя и сидели на тех же пластиковых стульях, только с той разницей, что сейчас это был воспаленный аппендикс, а не затруднение проходимости дыхательных путей. На следующий день нам сообщили, что Люси уже поправляется и что ей очень повезло, что аппендикс не прорвался в Москве.

Когда на улице потеплело, исчезли некоторые специфические сложности, характерные для зимы. Жизнь начала вновь приобретать хотя бы некоторую видимость прежней гармонии, которая в тот раз далась нам так непросто. Твердо уверенная в том, что дом должен оставаться домом, я пыталась отодвинуть проблемы, связанные с постоянным присутствием медсестер, на задний план, притворяясь, как мы часто делали в прошлом, что это просто еще одно незначительное неудобство. Мы снова устраивали ужины и коктейльные вечеринки для гостей из научного круга, участвовали в местных мероприятиях в школе и церкви. Тим пригласил на день рождения семнадцать одноклассников, и на какое-то время все внимание гостей захватило старое доброе шоу Панча и Джуди [159] , а остальной вечер мой отец по давней традиции развлекал всех музыкальными играми у фортепиано.

Здоровье Стивена постепенно улучшалось, и я решила вернуться к своим старым занятиям, особенно к пению в церковном хоре в составе ансамбля, в котором я состояла в начале восьмидесятых. Поскольку репетиции ансамбля проходили каждую неделю в часовне колледжа Гонвиля и Каюса с разрешения декана Джона Стерди, это занятие было легко совместить с передвижениями Стивена. В сопровождении медсестры он обедал в колледже, пока я пела в часовне – или, скорее, пыталась хоть немного попеть в перерывах между бесконечными простудами. Обычно он появлялся в часовне после обеда, чтобы послушать последние аккорды, а затем мы вместе шли домой. Люси становилась все более независимой, все чаще проводила свободное время в театре – и все реже дома.

Вместе со Стивеном в Швецию должны были ехать три медсестры и врач, что полностью исчерпало дотацию фонда Макартуров. С другой стороны, это был выгодный вклад, поскольку Марри Гелл-Ман, один из вкладчиков фонда, тоже участвовал в конференции. У него появилась возможность увидеть собственными глазами, насколько тяжелым было состояние Стивена и насколько дорогие медицинские услуги нам требовались, чтобы поддерживать его и давать ему возможность сделать свой вклад в физику. В моей следующей заявке фонду в сентябре 1986 года я смогла сделать ссылку на нашу встречу с Марри Гелл-Маном и дать отчет о состоянии Стивена, которое хоть и стабилизировалось, но по-прежнему требовало большого объема профессиональной медицинской поддержки: я предположила, что помощь понадобится на неопределенный период. С этих пор фонд Макартуров согласился оплачивать расходы на медицинские услуги для Стивена на постоянной основе и принял мое объяснение, что Национальная служба здравоохранения организовывает только один короткий визит участковой медсестры для проверки наличия медикаментов, один визит семейного врача в неделю, одну восьмичасовую смену из двадцати одной и дополнительную помощь с купанием пару раз в неделю.