Чтение онлайн

Потом учитель попросил Сашу рассказать про путешествие в Гапсаль и охоту на вальдшнепов, и тоже получилось, ибо в списке вопросов «Как я провёл лето?» присутствовал. Про то, что стрелял в воздух и выкрикивал хипповский лозунг Саша, на всякий случай не упомянул.

Потом он в пятый раз читал «Песню Миньоны».

Гримм не выдержал и задал ещё несколько вопросов о Гёте.

Саша сам удивился, что понял и смог ответить.

— Александр Александрович очень продвинулся в немецком за последние месяцы, — заметил Вендт. — Удивительно, насколько. Я считаю, что несмотря на некоторые несовершенства и мелкие недочёты он заслуживает высший балл.

И Август Фёдорович не стал возражать.

— Методика обучения, основанная на математике и музыке, всегда приносит отличные результаты, — по-немецки сказал Гримм и самодовольно улыбнулся.

На следующий день, на экзамене по всеобщей истории, он даже не пытался валить. И Саша успешно выложил вызубренное накануне с Кропоткиным.

Запоминание российских географических названий на немецком было делом не совсем тривиальным, и Кропоткин отказался участвовать в сей авантюре в виду её полной бессмысленности. Так что Саша зубрил сам. С другой стороны, по-русски он их помнил, а иногда на досуге, там в будущем смотрел на ютубе лекции по лингвистике, так что знал, какой звук в какой должен превращаться при переходе от русского к немецкому. Ну, там: «соль» — «зальц», «гусь» — «ганс».

И так здорово помогало, что он умудрился сдать на пять даже географию на немецком.

Август Фёдорович и это приписал своей чудесной методике, а не девяносто девяти процентам Сашиного пота. Ну, и бог с ним. Лучше иметь дурного союзника, чем славного врага.

Папа был доволен. Встал, обнял прямо у доски, точнее вывешенной на доске карты.

Вечером он зашёл к Саше.

— Неделю назад мы говорили по радио с Варшавой, а вчера — с Киевом.

Саша вздохнул.

— Я не хотел тебя отвлекать от экзаменов, — сказал папа.

Вынул из-за пазухи здоровый кожаный кошель с золотым тиснением.

— Здесь тысяча кредитными билетами, — сказал он. — Твои десять тысяч за радио мы положили в банк на твоё имя.

— Их же сейчас снять нельзя, — заметил Саша.

— Не торопись. Скоро будет можно. Эта тысяча за успехи в учёбе.

Саша не удержался, открыл кошелёк и пересчитал бумажки. Не серебро, конечно. Но тогда был бы ларец, если не сундук.

— Спасибо огромное, — поблагодарил он.

— Твой Достоевский уже два месяца в Петербурге, — сказал папа. — Ему, видимо, рассказали, что ты руку приложил к его возвращению. Так что мечтает с тобой встретиться и поблагодарить лично.

— Это не совсем так, — возразил Саша, — это я мечтаю встретится с будущим великим писателем.

— С бывшим каторжником, — поморщился царь.

— Я когда-нибудь ошибался?

— Да, Гарибальди, помню. Только что-то о нём не слышно.

— И Шамиль не у нас в плену? И «Происхождение видов» не напечатано?

— Крайне вольнодумная книга, как мне говорили, — заметил царь.

— Неважно. Опубликована ведь?

— Да, я заметил.

— Когда я могу позвать Фёдора Михайловича?

— Хоть завтра. Первую неделю февраля отдыхай.

— А где сейчас те, кого ты мне запретил упоминать?

— Нарушаешь обещание.

— Я их не назвал.

— Петрашевский в Иркутске. Могу Муравьеву-Амурскому написать.

— Хорошо. Просто узнать, как он там, не нужна ли помощь.

Царь вздохнул.

— Я бы ему сам написал…

— Нет, — отрезал царь.

— А второй? Автор перевода отрывка из «Божественной комедии»?

— В имении под Москвой.

— Ну, хоть не в Сибири.

Про Бакунина Саша и так знал, что тот живёт в Иркутске в генерал-губернаторском доме, ибо Муравьев-Амурский приходится ему родственником. Так что решил не наглеть.

После ухода папа Саша ещё успел написать письмо Путилову с чертежами. Это была давняя идея, но всё руки не доходили. И попросил побыстрее.

А на следующее утро пошёл консультироваться к Анне Фёдоровне на предмет поиска Достоевского.

Тютчева, кажется зла не держала за долгие посиделки с Жуковской. То ли решила, что успехи в немецком того стоят, то ли (что скорее) вообще не воспринимала его как мужчину. Ну, что такое мальчик четырнадцати лет для тридцатилетней тётки?

Так или иначе, Анна Фёдоровна послала служанку к папеньке, ибо узок круг русских литераторов, и все они друг друга знают.

Саша не стал терять времени и поехал в магазин Вольфа. Гогель увязался с ним.

— Григорий Фёдорович, — сказал он по дороге, — мне жаль вашего времени. Мне скоро пятнадцать, и я вполне в состоянии один найти дорогу в Петербурге.

— Знаем мы, куда вы находите дорогу, — заметил Гогель.

В магазине Маврикий Осипович сам вышел к прилавку, усадил гостя за стол и велел подать кофе.

— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество?

— Всё, что есть, Достоевского, пожалуйста, Маврикий Осипович.

— И листок бумаги с карандашом?

— Не Чичерин, конечно, — сказала Саша, — но всё равно давайте, на всякий случай.

Хозяин кивнул приказчику, и тот вскоре принёс два толстых журнала: «Русское слово» за март 1859 и сдвоенный номер «Отечественных записок» за ноябрь и декабрь того же года. В первом была повесть Фёдора Михайловича «Дядюшкин сон», а во втором — «Село Степанчиково и его обитатели».

К стыду своему Саша не читал ни того, ни другого.

Он вообще читал только посткаторжного Достоевского, начиная с «Записок из Мёртвого дома». И, конечно, великое пятикнижие: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы».

Пятикнижие ещё в школе и университете, зато «Записки» уже взрослым и не так давно, так что помнил лучше всего.

Саша отпил кофе и начал просматривать «Отечественные записки». Кроме Достоевского там была экономическая статья Бунге под названием «Гармония хозяйственных отношений», что-то по психологии, неизданные сочинения прошлого (то есть 18-го века), отрывок из «Истории царствования Петра Великого» Устрялова, политические новости, обзоры литературы русской и зарубежной, переводы из Диккенса и Джорджа Элиота (почему Джорджа? Он же Томас), и даже новости науки под названием «Учёные новости».

Дежавю. Саша вспомнил, что в Перестройку был подписан примерно на все советские толстые журналы: «Новый мир», «Знамя», «Дружбу народов», «Неву». И там тоже выходило последовательно всё, запрещённое советской цензурой за предыдущие 70 лет. И там же публиковались экономические статьи какой-нибудь Ларисы Пияшевой или политологические Игоря Клямкина.

А потом запрещённая литература кончилась, статьи о рыночной экономике и демократии больше не воспринимались как откровение, и толстые журналы стали скучны, тиражи их скукожились, и Саша больше не покупал подписку.