Чтение онлайн

— Институт? — переспросил папа.

— Научно-исследовательский. Например: «Первый Всероссийский научно-исследовательский институт микробиологии». Мне кажется, Склифосовский — неплохая кандидатура на должность директора.

— Саша! — вздохнул царь. — В стране банковый кризис!

— Я что-то говорил о деньгах? — поинтересовался Саша. — Мне нужно только добро. Казна не пострадает.

— И где ты их собираешься искать?

— Везде. Учредим благотворительный фонд. Например: «Всероссийский фонд борьбы с туберкулёзом». И я дам объявления в газеты о подписке. Будем собирать деньги под моё имя и имя Николая Ивановича. Если ты войдёшь в попечительский совет — будет вообще супер.

— Я войду, — сказала мама.

— Я тоже, — присоединился Никса.

— Ладно, — вздохнул царь. — Войду.

— Директором фонда я бы назначил графа Строганова, — предложил Саша.

— Я у него спрошу, — пообещал Николай.

Утром пришли статьи Склифосовского о туберкулёзе. Саше понравилось скрупулёзность, системность и использование контрольных групп морских свинок. О чём Саша послал Николаю Васильевичу телеграмму прямо из Зимнего:

«По-моему, хорошо. Подождите отзыв Пирогова и публикуйте».

В тот же день пришёл ответ: «Спасибо. Чахотка. Исследования. Согласен».

Ну, директор есть. Осталось собрать деньги на НИИ. Реакции папа обнадёживала. Саша ожидал большего сопротивления столь революционной идее. Видимо, помогло то, что не выклянчивал финансирование.

Отзыв Пирогова не заставил себя ждать, поскольку статьи пришли ему в тот же день. Николай Иванович сказал, что у него есть пара замечаний, но он передаст их на словах, ибо в Киев всё равно ехать через Москву. В середине недели Саша проводил Николая Ивановича на вокзал.

Первый цикл лекций по медицине закончился, но Саша вытряс из академика обещание приехать ещё.

Дома Сашу ждала бандероль из Москвы. Внутри оказались проекты общежития и письмо от студенческого совета. Писал, собственно, Столетов.

Самой приятной новостью была та, что студсовет вообще работал: ректорат не посмел разогнать изобретение Великого князя, а папа побухтел для порядка, но, по своему обыкновению, оставил, как есть.

Аутсорсинг студенческого питания тоже работал. Столетов отчитывался, что кормёжка стала гораздо лучше.

Значит Альфонского нет необходимости отдавать под суд.

Саша вздохнул с облегчением, отложил письмо и открыл чертёж будущего общежития.

Автором был Евграф Дмитриевич Тюрин, человек уже не молодой, когда-то строивший так называемое «новое» здание Московского университета на Моховой улице и церковь Святой Татьяны при нём.

Саша всецело одобрял. Ампир с классицизмом выглядел несколько старомодно, но зато должен был идеально дополнить архитектурный ансамбль университета.

По эстетике Саша предпочёл бы Штакеншнейдера, строившего Мариинский и Фермерский дворцы и приложившего руку к достройке эльфийского дворца Коттеджа, но подозревал, что проектировщик дворцов ободрал бы бедных студиозусов, как липку.

Проект Тюрина выглядел вполне прилично и без лишних архитектурных излишеств, которые могли бы утяжелить смету. Единственное, что смущало — это туалеты в коридорах («на тридцать восемь комнаток») и полное отсутствие душа.

Лифта тоже не было, несмотря на четыре этажа. Ну, да ладно, студентов не должно смущать.

'Любезнейший Александр Григорьевич! — писал Саша Столетову. — Проект мне нравится, но будет ли студентам удобно иметь один на всех туалет на этаже и не иметь душа? Если сделать по туалету и душу в каждом студенческом номере, насколько это увеличит смету? Возможно ли это на данном этапе развития инженерных коммуникаций? Можно сделать хотя бы по два туалета и два душа на этаж? Судя по тому, что личный душ есть у моего отца у нас в Фермерском дворце, это вполне возможно.

Можете проконсультироваться с Евграфом Дмитриевичем по этому вопросу?

И мне кажется нужна кухня-столовая на 4–5 комнат, чтобы студенты могли чаю попить и что-нибудь простое приготовить.

Но мой голос, конечно, совещательный. Вы будущие хозяева, вам там жить, так что, если я предлагаю что-то ненужное, последнее слово за вами. Как проголосуете'.

В четверг пришло приглашение на примерку от мадам Брюно. Жуковскую Саша пригласил в магазин записочкой, переданной с Митькой.

— Я к Никсе, Григорий Фёдорович! — объявил Саша.

Он терпеть не мог вранья, но мелочная опека гувернёра достала его окончательно.

В условиях рабства враньё — условие выживания, и нет более лживых существ, чем рабы.

В своё оправдание он мог сказать, что он действительно к Никсе. А уж, куда потом — совершенно другой вопрос.

— Можно мне посмотреть на твоё изобретение? — спросил Николай.

— Конечно, — позволил Саша. — Но, надеюсь там будет ещё один человек, и рассчитываю на твою скромность.

В магазине братьев отвели в зал с ковром, за что Саша был благодарен. Стоять на коньках на зеркальном полу не представлялось возможным.

Коньки оказались впору. Саша попросил Митьку зашнуровать потуже, встал, сделал пару шагов. Конечно, менее устойчивы, чем местные «снегурки» на широких лезвиях, но получалось.

— Ты надеешься на этом удержаться на ногах на льду? — поинтересовался Никса.

— Ещё как надеюсь!

В комнату с поклоном вошёл приказчик.

— Ваше Императорское Высочество, вас спрашивает фрейлина Высочайшего двора Александра Васильевна Жуковская.

— Понятно, — прокомментировал Никса.

— Пусть проходит, — сказал Саша.

Жуковская вошла, окинула взглядом изобретателя и с явном недоверием — изобретение.

— Александра Васильевна! — объявил Саша. — Я сделал такие же для вас.

— Но… — сказала Жуковская.

— Попробуете? — спросил Саша. — Я вас поддержу.

Александра Васильевна села на диванчик. Коньки ей надевала лично мадам Брюно.

— Надо зашнуровать потуже, — сказал Саша. — Иначе нога будет шататься.

Жуковская поморщилась, но зашнуровать дала.

Саша помог ей встать, с другой стороны поддержал Никса.

На лице у неё было написано замешательство и страх, а не восторг, как представлялось Саше в его мечтах.

И даже двое великих князей слева и справа не исправляли впечатления.

— Придёте в воскресенье в Таврию? — спросил Саша, когда она с облегчением освободилась от коньков.

— Да, — кивнула она, — конечно.

В воскресенье 14 февраля 1860-го, в последний день Масленицы, Саша пришёл на каток немного заранее.