Чтение онлайн

Оказалось, что девушка хотела оторвать от паранджи лоскуток, чтобы завязать Курбану палец, и в то время, как она пыталась это сделать, стоя перед ним на коленях и слезно упрашивая его не упрямиться, подъехали на своих дрожках Надежда Сергеевна и Кузьма Захарыч.

— Как ее зовут? — спросила Надежда Сергеевна Курбана.

— Тозагюль. Чистый цветок.

— Чистый цветок. Чудесное имя. Тозагюль!

Надежда Сергеевна тихо приблизилась к девушке, остановилась за ее спиной и, щадя ее девическую стыдливость, сказала ласково, как любимой сестренке:

— Тозагюль, оглянись! Ну оглянись же, чего ты боишься? Я ведь не мужчина. Зачем ты от меня закрываешься?

— Я тебя не боюсь! — прошептала она в ответ. — Ты кяфирка. Неверная.

Но как ни тихо произнесла она эти слова, Курбан услышал их.

— Тозагюль… Не смей так! Слышишь?! Она твоя старшая сестра И хочет тебе добра, — сказал он, задохнувшись от гнева.

Надежда Сергеевна тронула Курбана за локоть. Он ушел.

— Тозагюль… Это ничего… Ты не сердись на него. И на меня не сердись. Я ведь тебе ничего не хочу плохого. Ты знаешь, я ведь бросила Петербург… Понимаешь?! Петербург! И приехала сюда, чтобы познакомиться с тобой. И не только познакомиться, но и поучиться у тебя твоему языку, а ты чтобы поучилась моему, русскому. Давай, хочешь будем учиться вместе, я вашему, а ты нашему? А?..

Тозагюль чуточку сдвинула со щеки край паранджи и уголком глаза посмотрела на Малясову.

— Вот и давно бы так. Ведь ты добрая, хорошая, я знаю, — сказала Надежда Сергеевна и легонько обняла ее за плечи. — И имя у тебя такое ласковое — Тозагюль, Гуля… Гуленька… У нас в России знаешь кого так зовут? Голубку… Гуленьку… Вот и я тебя буду так звать, Голубкой… Гуленькой… А меня твой Курбан зовет… знаешь как? Надира. Меня зовут Надей, Надеждой. Это по-нашему, по-русски. А он назвал меня по-своему — Надирой. И меня уже все так зовут: Надира. Мне очень нравится. — Она тронула ее за край одежды, приоткрыла лицо у Тозагюль, и они вдруг обе улыбнулись. — Ну, пойдем посидим у колодца. В холодочке.

Так началась их дружба в тот памятный день. Обе женщины помнили все до мельчайших подробностей: и слова, которые сказали они друг другу, и негодование Курбана, и алые крупные капли, часто падавшие на землю с его большого пальца, и полуденный зной над курганом, и желанную прохладу под тенистой шелковицей у колодца, где они сидели до тех пор, пока за дочкой не пришла мать, тетушка Кундуз. Но самым памятным и большим счастьем был букварь, обыкновенный детский букварь, который Надежда Сергеевна подарила Тозагюль. Много радостных минут и волнений, которые дотоле Тозагюль никогда не испытывала, пережила она впоследствии с этим букварем. Какими бы мимолетными и случайными ни бывали их встречи потом, Надежда Сергеевна успевала показать ей две-три новых буквы и через два года Тозагюль не только знала русский алфавит, но и умела немного читать, писать, разговаривать, сильно коверкая каждое слово и смеясь над своей беспомощностью.

Когда Тозагюль стала женой, потом матерью, они часто, уже вместе с Курбаном, сидели над букварем, мечтая о том времени, когда подрастет их шустрый черноглазый первенец и, усевшись у кого-нибудь из них на коленях, станет водить по строчкам пальцем и, растягивая каждую букву, читать вслух:

— А… а… Ау… Мама, ау…

— Надира, я, должно быть, умру от счастья, когда наш Рустам возьмет букварь и скажет мне по-русски: «Мама, ау!» — сказала сегодня Тозагюль.

— Я вижу, Гуленька, как мы нужны друг другу. Дружба с тобой доставила мне очень-очень много радости, — взволнованно отозвалось Надежда Сергеевна. — Не знаю, как бы жила я здесь, в этом краю, если б не встретила тебя.

— Спасибо, подружка. Но все-таки я — это я. Женщина. А тебе нужен другой человек. Есть он у тебя или нет? Ты никогда не говорила мне об этом. Почему?.. Ты прячешь от меня свою любовь?.. Или у тебя ее нет?..

Надежда Сергеевна посмотрела на Тозагюль глазами, полными слез, и вдруг уронила голову ей на колени. Плечи ее беззвучно сотрясались.

Смятение и страх сковали Тозагюль. Она не могла ни шевельнуться, ни произнести хоть слово. Еще никогда не видела она ни одной слезы в глазах этой на редкость веселой, жизнерадостной женщины, не слышала ни жалоб на людей, ни сетований на свою судьбу.

И вдруг тяжелые, глухие, безудержные рыдания. «Если уж она заплакала, значит… страшно. Всюду страшно. Боже милостивый! Отец умер… Не едет Курбан. Не едет… У Надиры горе. Что это?..»

— Надира… Что с тобой? — заговорила наконец Тозагюль.

Но Надежда Сергеевна справилась с собой. Она подняла мокрое в слезах лицо, закрыла его ладонями и тихо сказала:

— Прости меня великодушно. Это так. Сейчас пройдет.

Неожиданно во дворе заржала лошадь, ей отозвалась другая.

Обе женщины радостно вскочили и выбежали во двор, Курбан слез с коня и шел в комнату походкой смертельно уставшего человека, еле волоча ноги и забыв снять с руки камчу.

Увидев Малясову, Курбан глухо сказал:

— Здравствуй, сестра.

Вошел в комнату, повалился на жесткую циновку и уснул глубоким каменным сном.

— Жив. Вернулся, — шептала Тозагюль Надежде Сергеевне. — Это бог тебя послушал. Ты всегда приносишь с собой счастье.

Удивительно капризно бывает иной раз женское счастье. Казалось бы, нет в женщине ничего привлекательного, ни красотой своей женской не выделяется, ни характером чутким, мягким, покладистым, ни способностями не блещет. Женщина как женщина: с заурядной красотой, с заурядным характером, с заурядными способностями. Волосы редкие — ни черные, ни каштановые, ни золотисто-соломенные, а какие-то пепельные; глаза узкие, маленькие, ресниц не видать, есть ли они, нет ли их вовсе; губы тонкие, блеклые, словно какие-то измятые, может быть зацелованные; кожа на лице пористая, ни пудра, ни кремы различные не делают ее тонкой и атласной; нос и подбородок — большие, мясистые. Только они и выделяются своей округлостью, остальное все в этой женщине угловато, сухо, костляво. Бывает, что и верностью мужу не может она гордиться.

А вот поди ж ты: отпущено счастье такой женщине ворохами, хоть лопатой загребай. В девушках наряды носила, какие хотела, в замужестве каждый ее каприз исполняется немедленно и, даже иногда вперед, чем она успеет захотеть; дети ее любят, муж души не чает, в доме полная чаша.

Одним словом, если б верить в счастливую звезду, то непременно у этих женщин она есть.

А бывает, что всем хороша женщина: в гимназии по ее блестящим способностям все прочили ей золотую медаль, но в аттестате у нее оказались четверки, и она не получила никакой; по своей натуре человек она мягкий, чуткий, внимательный к людям, но немного замкнутый, и от этого трудно бывает ей найти и друзей и любимого человечк: душу свою она раскрывает медленно, трудно, но уж если раскроет, то безгранично и навсегда, и хоть потом убедится, что зря это сделала, уж не может сломить себя, быстро и наглухо снова закрыть ее, и закрывает еще более трудно, еще более медленно; часто из-за этой замкнутости люди приписывают ей качества, которых в ней нет: говорят, что она гордячка и презирает всех, кроме себя: говорят, что втайне от всех пишет бездарные стихи; говорят, будто бы когда-то она сказала, что хочет уйти в монастырь, и много еще плетут подобных сплетен. А между тем она трудно сближалась с людьми именно потому, что очень уважала и высоко ценила каждого человека и боялась быть навязчивой, трудно сближалась именно потому, что была скромна и застенчива. А если говорить о ее красоте, то, взглянув хоть однажды на такую женщину, действительно ошалеешь и подумаешь: «Уж не с нее ли Крамской писал свою «Неизвестную»? А потом опомнишься: «Постой, да ведь то когда было-то! И разве можно «Неизвестную» сравнить с этой женщиной?! Посмотрите на «Неизвестную»: сколько в ней гордости, высокомерия, чувства превосходства. А посмотрите на эту: весь мир, все солнце, вся радость жизни в ее глазах! И какая бездонная глубина человеческих чувств! Где-то там, в этой глубине, таятся и горечь, и обида, и обманутая любовь. Они забыты, похоронены, у одних навечно, у других — до поры. Но посмотрите на эту женщину еще раз, повнимательнее: ведь правда, что прошлое для нее не главное?.. Нет. Главное для нее — это настоящее и будущее, и оно живет и горит в ее огромных, дивных глазах. Не потухая, горит в них желание идти на подвиг и на самопожертвование, если надо, если родина скажет: иди.

И вот подите ж; часто бывает, что бежит от этих женщин счастье. Что тут поделаешь? Бежит и все. Уж, кажется, всем взяла, всем богата: и красотой, и статью женской, и походкой, и характером, и сердцем, и талантами. А нет личного счастья, нет любви, без которой женщина никогда не будет счастлива. Но почему?! Почему? Уж не из-за этой ли большой красоты?.. А может быть, скромность, которая заставляет ее быть немного замкнутой, виновата?..

Те, которых зовут некрасивыми, думают об этих женщинах с завистью: «Если уж говорят, что я счастливая, то представляю, как она «счастлива».

И, видно, не одна женщина думала так о Надежде Сергеевне Малясовой. Завистливые взгляды преследовали ее всю жизнь: и в позднем отрочестве, когда случалось зайти в кондитерскую за тянучками, и в раннем девичестве, когда однажды в Эрмитаже во время экскурсии с ней познакомился Август Маркович Снигур, студент Высшего петербургского технического училища, и потом уже здесь, в далеком знойном Ташкенте, сначала, когда только приехала сюда из Петербурга, а потом во время частых наездов за медикаментами в Ташкент. Особенно неловко чувствовала себя Надежда Сергеевна, если случалось ей пройти по Соборной или Романовской улице, где ташкентские модницы, жены штабных офицеров и гражданских чиновников, щеголяли друг перед другом своими пышными бюстами, бедрами, шляпами, кружевами и зонтиками. Надо было видеть, какие взгляды встречали и провожали смущенную Надежду Сергеевну, чувствующую себя чужой среди этих провинциальных щеголих. То затаенная зависть, прикрытая спесью и высокомерием, то откровенная ненависть, смешанная с чувством собственного достоинства, то презрение и гордость, и лишь редко-редко, как дорогой подарок, изумленный восторг и восхищение вспыхивали во взглядах этих женщин.