Чтение онлайн

Санки быстро катили ее по сахарно-белому скрипучему снегу, морозный ветерок покалывал щеки, и ей вдруг сделалось так хорошо и радостно, что она стала весело и звонко смеяться.

После этого она, наверно, больше не видела мать. В тот ли день, когда она катала Надю на санках, или, вероятнее всего, накануне вечером, когда разгоряченная танцами и вином, счастливая и веселая она два раза распахивала окно в мглистую петербургскую ночь и с жадностью глотала морозный воздух, — а отец, тихо и нежно поругивая ее, всякий раз чуть не силой уводил ее от окна и снова запахивал его, наглухо запирая на все шпингалеты, — мать простудилась, заболела воспалением легких, и через полторы недели ее не стало.

Отец тяжело переживал смерть жены, и когда месяцев через восемь после ее похорон генеральный штаб направил его, одного из талантливых офицеров секретной службы, в Туркестан с особым заданием, — он обрадовался, надеясь, что там, вдали от невских берегов и Лазаревского кладбища, неминуемые лишения, знойные пески, чужие нравы и обычаи помогут ему забыться.

Это была командировка, связанная с поручением, которое на него возлагал генеральный штаб, — выяснить, чем занимается наводнившая край английская разведка, и через полгода или через год Сергей Александрович Малясов должен был вернуться в Петербург. Но не прошло после его отъезда и четырех месяцев, как маленькая дочка Сергея Александровича была взята у дальних родственников на воспитание женским пансионом. Тогда еще Надя не понимала, почему это произошло, но по мере того, как шли годы и она подрастала, ей стало ясно, что отец не вернулся из Азии и никогда не вернется. Надя не знала и никто ей не говорил, что там с ним случилось. Умер ли он от какой-нибудь страшной болезни — от чумы, или холеры, или от изнуряющей желтой лихорадки? А может, убит?.. Кем?.. За что?.. Или погиб в неравной схватке с бандой английских шпионов?.. А может, умер от жажды где-то в таинственных и страшных Каракумах или Кызылкумах — в Черных или Красных песках, отправляясь с караваном верблюдов или верхом на лошади, один, в какой-то еще неведомый и знойный город, лежащий на другом краю этих огненных пустынь, Хиву или Бухару. Надя читала, как в пустынях нередко гибли целые караваны в тысячу верблюдов, застигнутые в пути песчаными бурями-самумами, и знала, что Черные пески по цвету совсем не черные, а обычного красновато-кирпичного оттенка, огненно пламенеющие на закате солнца, носят это траурное название, должно быть, потому, что много безвестных, но мужественных людей нашли здесь свою сыпучую смерть. Песчаные бури были, должно быть, пострашнее русской метели. Случалось, что люди встречных караванов убивали друг друга, чтобы завладеть водой, которая плескалась в кожаных бурдюках: в пустыне на тысячу километров можно было не встретить ни одного колодца. Бывало и так, что погонщики-лаучи, чтобы утолить жажду, резали верблюдов и пили кровь.

Повзрослев, Надя много начиталась и наслышалась об этой далекой знойной стране. Она часто думала об отце, и он представлялся ей мужественной и героической личностью (в чем нимало не ошибалась). Она видела то его одинокую могилу, затерянную среди безбрежных сыпучих песков, то его самого, лежащего в чистом весеннем поле среди цветов и степной травы, растерзанного хищными птицами, кружившими над ним, то полузамученным пленником в ханском дворце.

Надя любила ходить в Эрмитаж, всякий раз подолгу задерживалась там то у полотен Рубенса, то в таинственно-тихой галерее героев Отечественной войны 1812 года.

Одна медленно проходила она всю галерею из конна в конец, внимательно всматриваясь в каждый портрет.

Много мыслей и чувств теснилось в ней в эти минуты. Слава и гордость России, отвага и мужество ее сынов заполняли этот длинный зал, сквозь который полная святого благоговения и восторга Надя бесшумно двигалась по ковровой дорожке. Потом она всегда долго стояла против портрета генерала Раевского. Ей казалось, что из всей огромной галереи именно он был похож на отца, которого она помнила очень смутно, но который всегда представлялся ей мужественным, бесстрашным, красивым.

И смелый, открытый взгляд Раевского под черными крыльями широких бровей, и две глубокие, но короткие морщинки на переносице, и густые волосы, словно взвихренные ветром сражения, и сомкнутые твердые губы — весь его мужественный облик, вся его необычная и героическая жизнь, заполненная сражениями и славой побед, напоминали Наде отца. Иногда ей казалось что это вовсе не Раевский, а Сергей Александрович Малясов, ее отец. Но он не участвовал ни в Отечественной воине, ни в войнах с Турцией и Персией, он не оборонял знаменитый редут в Бородинском сражении, не был знаком с Пушкиным и декабристами. Он служил в генеральном штабе, имел звание полковника, подолгу бывал за границей, чаще всего в Лондоне и Париже.

Но потом он уехал в Туркестан и не вернулся.

И ходила-то Надя в Эрмитаж больше всего для того чтобы постоять и поглядеть на этот портрет Раевского.

И вот однажды она сказала себе: да решено. Она поедет туда, и, может быть поедет навсегда, чего бы ей это ни стоило. Она должна, она будет жить там, где остался прах отца, в том краю, где затеряна его могила. Мысль эта запала ей в душу и не давала покоя. Надя стала готовить себя ко всяким испытаниям и неожиданностям, к длинной, тяжелой дороге. Только приходилось еще ждать, чтобы подрасти, повзрослеть, чтобы окончился срок ее пребывания в пансионе.

Но жизнь опередила эти сроки, пошла ей навстречу. При пансионе были открыты курсы белошвеек, сестер милосердия, дамских портних.

Нет, не дамские портнихи, не белошвейки были нужны в том краю, там, должно быть, свои обычаи и свои одежды. Там нужны врачи, фельдшерицы, сестры милосердия. Об этом даже писали «Петербургские ведомости».

Не колеблясь, Надя пошла на курсы сестер милосердия, теперь уже с нетерпением ожидая окончания их, волнуясь и зная наверное, что она непременно уедет.

Но вдруг случилось то, что и должно было случиться в семнадцать лет.

Однажды в Эрмитаже, устав ходить по залам, она присела на диванчик против картины Рубенса «Отцелюбие римлянки». В зале не было ни души. Однокурсницы, с которыми она пришла в Эрмитаж, бродили где-то всей компанией по другим залам. Надя радовалась тишине и уединению. По-детски положив на утолок дивана руку и голову, она долго, задумчиво смотрела на картину, где молодая римлянка, спасая от голода умирающего беглеца, решается накормить его своим материнским молоком, которым налита разбухшая грудь. Надю никто не беспокоил, и она думала об этой самоотверженной женщине, об этом умирающем беглом каторжнике, об отце, о знойной Азии…

Вдруг она почувствовала неловкость, словно кто-то незамеченный уже давно пристально смотрит на нее.

Она поспешно обернулась. Шагах в пяти от нее стоял незнакомый молодой человек и что-то писал в блокнот с толстыми зелеными корками.

Надя слегка нахмурилась, хотела подняться и уйти. Но юноша сделал шаг вперед и все так же держа блокнот перед собой, продолжал в нем что-то не то писать, не то чертить, бросая на девушку быстрые взгляды.

«И вечно эти начинающие художники здесь», — недовольно подумала она, встала и пошла в смежную галерею.

Но молодой художник неожиданно смело преградил ей путь.

— Простите меня… Но я умоляю вас, побудьте здесь еще минутку, — проговорил он тихо, но с отчаянной решимостью и восторгом.

И Надя отчего-то вдруг на мгновенье оцепенела, чувствуя, как горячая волна катится от лица по всему телу. Надо было что-нибудь ответить ему и идти, но вместо этого она молчала, вес сильнее краснея, и смотрела на него.

— Вам, кажется, надоели художники? Это неудивительно. Вы должны были бы к этому привыкнуть. Но я…

Он не успел договорить. Надя молча вернулась и села на прежнее место. Тотчас она пришла в ужас от своего поступка. «Что я делаю?.. Зачем вернулась и села?..»

— Вас будут преследовать художники, потому что вы необыкновенны! Вы прекрасны… Вы… божественны!.. — говорил он, между тем, снова бросая на нее быстрые восторженные взгляды.

«Зачем я слушаю его?.. Ведь это стыдно, то что он говорит», — думала она в смятении.

— Вы все молчите. Скажите хоть слово. Только одно слово, что вы не сердитесь.