Чтение онлайн

— Приедет. Но она не может ездить часто. Это могут заметить.

— Как же быть, Курбан?

— Не знаю. Здесь нужны женские руки.

Над самой головой у них упала звезда, закатилась куда-то во тьму. Тозагюль подождала, пока погаснет золотой след от звезды, потом опять шепотом спросила:

— Курбан, ты говоришь про мои руки?

— Не знаю.

Он чуточку подождал, не добавит ли она еще что-нибудь, потом сказал не то с раздражением, не то с оттенком отчаяния:

— А что же делать?! Ну скажи, что делать?

— Конечно, помочь такому человеку, значит, угодить аллаху, но ведь я… женщина, Курбан. За это он же, аллах, и накажет меня…

Курбан молчал. Звезды над головой у них стали падать все чаще.

— Аллах, аллах!.. — с раздражением сказал Курбан. — Ну… а если надо?! Понимаешь, надо.

— Нет, Курбан. Нет.

— А как же теперь?

— Не знаю. Надо подождать Ягелло…

— Ну ладно, ничего… спи. Я, может, сам как-нибудь или вот Рустаму велю…

— Ты что, Курбан?

— А что?

Он ведь маленький.

— Он мужчина.

— Но ведь он ничего не знает о них… И не видел даже этого Петра…

— Не видел, но он догадывается. От него больше нельзя скрывать этого.

— Нельзя. Ты верно говоришь.

— Чувалов и Ковальчук ушли… Так про них и говорить ему ничего не надо. А от Петра он не отойдет. Только предупредить, чтобы не бегал часто туда-сюда… Или уж с ним сидел, или… Смотри, вон опять звезда покатилась, большая!

— А помнишь, как ты зачерпнул в колодце полное ведро вот таких крупных золотых звезд и сказал, что это для меня. Мы их и пили из ведра и проливали на землю… Я это всю жизнь буду помнить…

— Я тоже…

— В ту ночь ты первый раз поцеловал меня… А я так испугалась… Мне казалось, что об этом узнает отец… Шла домой и боялась… Потом всю ночь не спала… Все хотелось, чтобы ты был рядом… целовал меня…

Курбан приподнялся, сквозь синий предутренний сумрак, разбавленный поздним светом ущербной луны, с улыбкой посмотрел на жену, поцеловал ее пахнущие райхоном губы, помедлил и надолго прильнул к теплой смуглой ложбинке на груди, видневшейся в открытый ворот рубахи.

— С той ночи ты стал меня звать… Помнишь, как ты называл меня?

— Как?

— Тозагюль, звездочка моя… Почему ты теперь меня так не зовешь?..

Он нежно, боязливо погладил ее по щеке своей чугунной буграстой ладонью, сказал виновато:

— Смотри, какая у меня ладонь жесткая. Разве такие руки могли бы тебя ласкать? Иной раз мне так хочется тебя поласкать… но мне стыдно и боязно до тебя дотронуться своими корявыми железными лапами.

— Ну что ты говоришь, Курбан… Руки у тебя нежные… Это ничего, что они в мозолях…

— Тозагюль… Звездочка моя…

Обеими руками она взяла его тяжелую руку, прислонила к щеке большую, пахнущую железом ладонь.

— Тозагюль… Тозагюль… — все тише шептал Курбан. — Звездочка моя… Не надо прислонять… На ней одни мозоли… — Он вдруг встал перед ней на колени, легко поднял ее на руки, помолчал. Потом воровато оглянулся на спящих детей, прижал ее к себе, жарко и шумно зашептал в самое ухо. — Я принес одну подушку… Для тебя… Отнеси ее в комнату…

Она посмотрела ему в глаза, медленно, отрицательно покачала головой. Потом тихо сказала:

— Не надо, Курбан… Давай спать.

Ласково, с великой бережностью, словно она все еще была для него невестой, а не женой, он опустил ее на войлок, сказал:

— Спать, так спать… Звездочка моя… Тозагюль…

Ну кто бы мог подумать, что Надира явится так внезапно! Нет, невозможно вместить это счастье в груди.

Невозможно! Даже трудно привыкнуть к мысли, что Надира здесь. Вот она здесь рядом, сидит за дастарханом. Ну, если трудно поверить глазам, можно протянуть руку и еще раз прикоснуться к ее плечу, обнять, засмеяться, в десятый раз сказать одни и те же бессмысленные слова:

— Ну разве это не аллах делает?.. Скажи, Надира, аллах? Только он мог послать тебя к нам в этот час, — говорила Тозагюль.

— Ну что за час такой? Скажи мне, — просила Надежда Сергеевна.

— Это пусть Курбан сам… Я не знаю… Не видала… Не видала… Не могу… Ведь он сказал тебе, что сейчас придет?

— Да, он сказал, что скоро вернется.

— Ай-яй-яй… Вот жалость! Ну почему ты не привезла свою Наталью?! Да-да. Ты уже говорила. Побоялась этой проклятой лихорадки. Ай-яй-яй… Она, конечно, стала красавицей, твоя Наталья. А?.. Большая совсем?..

— Твоя Дильбар и моя Наталья родились в один год. Даже Диля на месяц старше.

— Старше. Да-да… кажется, на месяц старше.

Они опять обнялись и опять рассмеялись, счастливые этой встречей.

— Ты пополнела, Тозагюль. И побелела. Стала — я скажу тебе по секрету, ты не зазнавайся — сказочно красива. Прямо царская невеста.

— Меня очень любит Курбан. Говорит, что больше, чем прежде. И верно. Руки у него такие жесткие… такие большие, а… ласковые. Где эта нежность в них прячется — не пойму.

Надежда Сергеевна задумалась, украдкой вздохнула.

Тозагюль посмотрела на нее, немного помолчала, потом осторожно, тихо сказала:

— Надира… Ты опять вздыхаешь?

Не взглянув на нее, Надежда Сергеевна задумчиво и согласно покачала головой.

— Вот теперь уж дело прошлое, Надира, ты не обижайся, но когда мы увидели… Этот твой Ишмат-Ташмат… Август-Сентябрь… совсем нам с Курбаном не понравился, — сказала Тозагюль.

— Я это знала. Поэтому очень редко у вас с ним бывала. И то лишь проездом. У Курбана в кузнице.

— Да-да. Я тоже поняла.

— Первое время, когда он приехал, я престо ошалела от счастья… Ведь я все-таки любила его… И обо всем забыла, — продолжала Надежда Сергеевна с прежней задумчивостью, глядя куда-то в одну точку. — Я даже немного была сердита на вас, что вы его не любили… Но потом… потом я поняла, что вы правы. Иногда мне хотелось отвести душу с вами, но я стыдилась ехать к вам. Мне казалось, что все — и вы, и весь мир — знают, какой он человек. Но странно, я все больше узнавала его, а сама все ждала чего-то, все надеялась, что он изменится, станет другим.