Чтение онлайн

Представьте себе: собирает сильнейший тех, кто ему обещание дал и ничего-то, спасая мир, не понял, и говорит; мол, приближены вы были к Отчаянию в отчаянные времена — однако времена … в отличие от вас… изменились, и настала пора данное слово сдержать — и из Оплота убраться . А они, переглянувшись да пошушукав , ему в ответ заявляют: нас тут девяносто, а ты — один; улавливаешь намёк?

Велан, разумеется, всё уловил: осознал, что его не разумеют, то есть надо бы попытаться объяснить свою позицию доступнее. Он взмахнул рукой, перенёс всех участников действа — включая себя — в Пепельную Пустыню, указал на лежащее везде воплощение её названия и сказал: «Либо вы выражаете добровольность, и мы, завершив ритуал передачи, мирно расходимся; либо становитесь вот этим».

Девяносто три… не самых умных человека решили продолжить не разуметь и активно своё неразумение продемонстрировать, и тут как…

Сами их сильнейшества, саринилла, крайне редко что-либо обещают. Но если уж пообещали, будьте уверены — сделают.).

— Как я сказал в самом начале, историю эту знают все Приближённые, и мораль для них проста: разрешением творить что угодно Приближение не является, и от расплаты ты никуда не денешься, и выпендриваться не стоит — ох, не стоит. Для вас же, дерзновенная и драгоценная, мораль несколько иная: сейчас-то времена — отнюдь не отчаянные. Сейчас их сильнейшествам нет нужды скрепя сердце приближать к себе всякий сброд и, скрипя зубами, закрывать глаза на… сомнительные выходки. И Приближённые знают — и это тоже. Понимаете?

Кивнула Иветта лишь спустя чересчур долгое время — спохватившись; отмерев и осознав, что надо бы из вежливости выразить согласие, даже если его, на самом-то деле, не было и в помине.

Нет, она понимала, что его преподобие — скорее всего? — хотел, как лучше. Видимо, знал о позавчерашнем и вчерашнем и желал — по всей видимости? — как-то… приободрить?

Вот только история его была не успокаивающей, а откровенно жуткой.

Неделимый. Да в ней вызывал пугающие вопросы — каждый акт.

И самым основным и каверзным, пожалуй, являлся «А что, простите, Архонты считают нормальным — приемлемым? — “моральным обликом” с их-то методами решения проблем?».

«Какое право имеют судить кого-либо те, кто считает допустимым ответом на противоречие — массовое испепеление?».

Оправдания, сплошные оправдания: не интересовала сильнейших мира сего никакая мораль и даже факты — в Альсе никто виноватых и невиновных не разделял, преступление нескольких стоило жизни всем, так к чему теперь эти нелепые рассуждения о справедливом возмездии?

Из Пепельной Пустыни вернулся — лишь Велан, и как единственный выживший сказать в итоге мог абсолютно что угодно; возразить ему было некому, не правда ли?

Иветта знала, что её смелость равнялась полному нулю: если бы Архонт поставил её перед выбором «сделай что-либо или умри», она бросилась бы делать — да что там, даже угрозы не требовались, одного приказа хватило бы с лихвой; так почему она должна испытывать к павшим в Пепельной Пустыне неприязнь, а не уважение?

И вообще верить пересказу слов давно умершего убийцы?

Ей очень, прямо-таки очень хотелось спросить: «А вас, Приближённый Кет в этой вашей истории ничто не смущает? Не боитесь тоже стать пеплом, потому что ваш покровитель сочтёт какое-нибудь ваше действие сомнительным?» — но она, сглотнув, сказала только:

— Да, ваше преподобие… Спасибо.

«Отличная история, просто отличная. Удачи вам в вашей службе».

И нам — в нашем положении.

Тит Кет внимательно смотрел на неё несколько долгих мгновений, а затем, покачав головой, ответил:

— Не за что, любезнейшая, совершенно не за что: языком ворочать — дело совсем нехитрое, да и, признаться, люблю я всякие рассказки людям рассказывать.

Подхватил на руки Хроноса (к чему тот отнёсся как обычно, то есть с флегматичным равнодушием), встал, широко улыбнулся, бросил:

— Не переживайте, саринилла Герарди. Всё перемелется и образуется. Идите, Этельберт вас ждёт.

И направился к подъёмнику.

Иветта же пялилась ему в спину и думала: «Какой же вы всё-таки странный: все вы — странные, всё в вас — странное…» — и в Приближённом Кете самым странным были — его глаза.

Она сразу почувствовала, что что-то было не так, но лишь позже осознала, что именно: контраст — неправильный, невозможный, совершенно неестественный контраст.

Тит Кет сидел, повернув голову, в профиль к окну — правый его глаз, остававшийся в относительной тени, был тёмно-коричневым, кофейным, практически чёрным…

Левый же, подставленный осенней угрюмой пасмурности, казался — чуть ли не золотым.

***

Кабинет Хранителя за месяц с лишним не изменился: остались и книги, и стол, и лампа, и «болотная» мебель — напоминания о Себастьяне Крауссе так никуда и не делись, и неясно было, сохранял ли их новый хозяин намеренно или ему просто было всё равно.

Сам же Хэйс вернулся в «отмороженное состояние»: видимо, выспался; одновременно переоделся и нет, то есть одежда была другой, однако идея и образ — всё теми же; и снова стал казаться скорее лишь исполнителем Воли Архонтов, нежели человеком…

Но увиденное накануне в беспросветные и недоступные глубины памяти отступать отказывалось.

— Добрый вечер, эри Герарди.

— Добрый вечер, Приближённый Хэйс.

Как и в прошлый раз, ей не предложили сесть, и потому Иветта опять застыла столбом на некотором расстоянии от стола, и оказалась погружена в напряжённую тишину, и всё повторялось: все, изображая статуи, молча смотрели друг на друга и ждали неизвестно чего.

«Пожалуйста, — мрачно подумала она, — пожалуйста, не говори, что ты позвал меня, чтобы рассказать какую-нибудь интересную историю».

Оплотских историй с неё на сегодня, пожалуй, хватит. И на завтра. И на декаду. И на месяц. И возможно даже — на целый год.

Хэйс наконец собрался с мыслями…

— Скажите, эри, у вас имеется какой-либо… неприятный опыт, связанный с Приближёнными?

…и, разумеется, не стал рассказывать никаких историй, а по традиции, по своей излюбленной привычке задал вопрос.

Очередной феноменальный, фантастический, феерический вопрос.

Имелся ли у неё какой-либо неприятный опыт, связанный с Приближёнными? Нет. Да нет. Ну конечно же, нет — откуда бы, ведь не было…