Чтение онлайн

Пришёл к нему, вежливо постучав в дверь кабинета, Арчи — то есть представитель Оплота Вины Арчибальд Грент. И с совершенно неуместным, муторным, чудовищным состраданием сообщил, что в результате их недавних действий погибли трое детей. Трое детей, находившихся в подземных тоннелях.

«Их не должно было там быть, тоннели закрыты, но это же дети. Они туда, по словам жителей, вламывались часто: расплетут Печати и вперёд — их отругают, снова Печати поставят, так они снова расплетут и опять под землю…»

Под землю, выжженную на двадцать метров вглубь.

В ретроспективе Этельберт сказал бы, что, с точки зрения менталистики, его реакция была такой же пошлой, как и его метод закрытия Разрывов: он, при том, что объяснили ему всё крайне внятно и доступно, ничего не понял.

Какие дети? Какие родители? Какие Печати? Какие тоннели — откуда они там, под полем, взялись?

Ничего не случилось, потому что случиться не могло, и Приближённый Печали Этельберт Хэйс, распрощавшись с Приближённым Вины Арчибальдом Грентом, спокойно продолжил работать.

Во второй раз к нему пришли через три дня — чтобы сопроводить на судебное заседание, о котором он забыл. Был уведомлён, это правда — и искренне забыл.

И только стоя на чёрном мраморном полу, запрокинув голову и глядя вверх, на белую маску (лицо Архонта Вины испокон веку закрывалось, когда он или она выступали в роли судьи), он понял — и замер, и вдохнул, и закрыл глаза, и открыл рот…

Говорят, его речь была удивительно — учитывая контекст, ужасающе — безэмоциональной.

А также краткой: он сказал, что было их двенадцать человек, что никого другого они, как обычно, не видели и не слышали, что были абсолютно уверены, что никого другого в округе и нет, что действовали в соответствии со стандартным регламентом и что больше ему сказать нечего, потому как никакими оправданиями он не располагает.

Остальные его слова подтвердили и повторили.

Невиновными признали всех.

После суда он подошёл к Арчи и спросил: «Почему?»

Это было преступлением, это было халатностью, это было убийством; был найден прах и куски костей, так какого рожна — и Арчи, достав сигару и затянувшись, флегматично ответил, что раскладывал ведь уже всё по полочкам — неоднократно.

«Тюремное заключение, Этельберт, призвано изолировать от общества тех, кто для него опасен, и по возможности их исправлять. Ты хотел убить этих детей? Нет. Планировал убийство? Нет. Ты пойдёшь убивать детей? Нет. Ты вменяем и социально адаптирован? Да. Ну так объясни, зачем нам тебя сажать, во имя какой великой цели? Я понимаю, тебе хочется себя наказать — нашими руками не выйдет, уволь, будь добр, мы существует совсем не для того. Искать руки другие я бы тебе так же не советовал — прости мне мой цинизм, я понимаю, тебе сейчас тяжело, но пожалуйста, прошу тебя, постарайся справиться как-нибудь… здраво».

Позиция его сильнейшества тоже была однозначной: «Нет, это очень грустно, конечно, это настоящая трагедия, но откуда ж вы могли знать, когда даже мы не знали? Если кого винить, то нас… и Создателей, которые эти тоннели сотворили, и вот на кой? Ладно Вежские или Увермандские, те хоть красивые; заслуженные достопримечательности, а эти-то — зачем, да ещё и под проклятым полем? Я подниму архивы, попробую что-нибудь раскопать — расскажу тебе, что разузнаю, если тебе интересно… Но я отклонился от темы. Друг мой, я со справедливейшим Ферионом солидарен: вы ни в чём не виноваты точно — и уверяю, никто вас и не винит: ни мы, ни ваши собратья во Приближении… Разве что родители, пока горе свежо, но это иррационально, ты же понимаешь».

И нет, на самом деле он не понимал, что здесь было иррациональным.

За… десять, Создатели милосердные, десять с лишним месяцев он ни разу не встретился с теми, перед кем провинился катастрофически — почти за год он так и не попросил у них прощения, хотя какой прок от его сожалений, разве стало бы кому-нибудь легче от убогого набора пустых слов?

Не стало бы — и ему самому легче заслуженно не становилось.

Сначала он пытался продолжать работать, но другим было с ним… некомфортно; он — что хуже всего — не виделся им преступником, нет: большинство воспринимало его как ещё одного потерпевшего — жертву обстоятельств, с которой неуютно разговаривать, как-то иначе взаимодействовать и просто находиться рядом.

Злая насмешка природы: сторона потерпевшая и сторона, нанёсшая ущерб, вызывают у людей чувство неловкости разной, но одинаково — шарахаться человеку, по причинам, которые он вечно не может объяснить, свойственно как от второй, так и от первой.

Его чурались, ему смущённо соболезновали, с ним были чересчур деликатны — Этельберт ощущал себя… заразным и в итоге, вспомнив, что является и по образованию, и по роду деятельности управляющим, выписал себе саббатикал.

Который так же самовольно прервал через месяц. Потому что праздность оказалась врагом ещё более страшным, чем отторжение.

Вернувшись в Оплоты, занимался он в основном всякой ерундой: закапывался во второ-, а то и третьестепенные бумаги, лез в мелочи, с которыми разобрались бы и без него, упрямо отмахивался от попыток его сильнейшества «поговорить об Агланне» и в конце концов получил приказ возглавить «наступление» на Каденвер, что наверняка было… рукой помощи — экстравагантной, как тот, кто её и протянул.

И что ж, его отношения с Себастьяном улучшились — если можно назвать «улучшением» переход от многолетнего избегания к напряжённым беседам, в которых главное замалчивается и обходится, а неважное упирается в сомнения, неопределённость и стыд.

Впрочем, а чего он хотел — и нельзя не заметить, что лёд всё-таки медленно, но неуклонно таял.

Кстати, нужно будет наведаться в Оплот Надежды: узнав, что ситуация с Приближёнными с их последней встречи изменилась не особо, Этельберт как мог осторожно спросил, не обращался ли Себастьян к менталисту и не пробовал ли по его рекомендации какие-либо зелья или сочетания трав, ведь навязчивый страх возрастом почти в полвека вряд ли можно считать… вписывающимся в норму. И ответ на оба вопроса был утвердительным, однако от препаратов пришлось отказаться, потому как они «затрудняли мыслительный процесс» и вместе с ним научную деятельность, чего амбициозный магистр, естественно, терпеть не желал — ограничение контактов с избранниками Архонтов представлялось ему потерей меньшей.

Ложная дилемма: здесь не обязательно выбирать, совсем не необходимо поступаться — подходящая комбинация в случае, когда химическое вмешательство всё же требуется, редко подбирается одним махом, но время и терпение побеждают если не всё, то очень и очень многое. Первого у Себастьяна теперь предостаточно, а недостаток второго сглаживается поддержкой и принятием извне — не всегда, однако попробовать стоит.

И Этельберт был готов — попробовать.

Восхитительная решимость, вот только где она была раньше? На Каденвер тебя отправил его сильнейшество и с Себастьяном тебя свёл — его сильнейшество, так чем ты гордишься, Этельберт Хэйс…