Чтение онлайн

Несколько надгрызало беспокойство: насколько всеведущи Архонты и… свободны в личном на территории исполнения Воли — их доверенные? Она не знала, но Этельберт должен был и склонности к самоубийству никогда не демонстрировал, а значит, волноваться, скорее всего, (очень хотелось верить, что) не о чем.

Чуть шелестела неуверенность и шебаршили отражения «сотни причин», однако сожаления объявляться даже не думали, и вот пусть только попробуют — в целом, получается…

— Превосходно. Но… что дальше?

Вот он — самый основной вопрос подобных историй.

Что — дальше?

И Этельберт, склонив голову набок, серьёзно ответил:

— Решать тебе. Мы можем продолжить так, будто ничего не было… А можем — так, будто всё было; пока я нахожусь здесь, на Каденвере, и происходящее устраивает нас обоих — соблюдая, естественно, определённую осторожность.

Естественно.

Варианты знакомые, привычные и понятные, но есть одна деталь…

— А тебе самому больше хочется — чего?

И Неделимый, он, оказывается, умеет улыбаться лукаво-непристойно — он сведёт её с ума; своими руками, глазами, волосами, голосом, мелким шрамом на правом плече, родинками на бёдрах и губами, которые на что только ни способны…

— Я предпочёл бы второе. — И за мгновение возвращаться к сосредоточенности умеет тоже. — Но решать, повторюсь, тебе.

Очень сложное решение, да — прямо даже и не знаешь, что выбрать.

— Значит, второе.

Пожалуйста, остановись. Прекрати издеваться над своим лицом, оно ведь действительно может треснуть, и что ты тогда будешь делать, а?

— Значит, второе. Давай я помою посуду и…

— Даже не думай. Посуду мою я.

Ишь, вознамерился! Нет уж: готовил — отдыхай и дай, в конце концов, немного похозяйничать — самой хозяйке.

(Ночью уже мыл, и вот опять неймётся, да что за человек.).

Этельберт вздохнул и, разведя руками и церемонно (а ещё почему-то показалось, что немного, совсем чуть-чуть издевательски) поклонившись, ответил:

— Как пожелаешь.

Честно говоря, она никогда не понимала, почему о «познании другого человека» разглагольствуют с придыханием и делают из него сложносочинённую философскую проблему. Нашли тоже Задачу Тысячелетия — с решением, лежащим на поверхности и прямо под носом: наблюдай, слушай, задавай вопросы, замечай, запоминай и со временем — кто бы мог подумать, какая удивительная неожиданность! — всё получится словно бы само собой.

Накапают; накопятся часы-дни-месяцы-годы и вместе с ними — сотни и сотни фактов в твоей голове: как мило-«малозначимые» вроде любимого цвета, жеста, времени суток, сорта чая и слова-паразита; так и первично-фундаментальные — целые списки убеждений, целей, желаний, пороков и слабых мест. Да большая их часть в тебя впишется — вплетётся и вплавится — вне зависимости от того, хочешь ты этого или нет, и всплывать будет, когда надо и когда совсем не надо, так в чём же сложность: открой глаза и прочисти уши и всё, что тебе требуется, познаешь.

А что не познаешь, то тебе и не требуется. Сам ведь небось быть познанным целиком — до самого конца, до самого своего темнейшего дна — желаешь-то не особо.

Демьен де Дерелли «Спор холодности с горячностью»; издано впервые в 1234-ом году от Исхода Создателей

Приближённые Вины опять заявились на Каденвер, чтобы снова поспрашивать, а не обижают ли здесь кого, и жаловаться хотелось ещё меньше, чем прежде, а поскорее и поубедительнее отделаться — неизмеримо больше; и не отложились в памяти ни имя преподобия, с которым выпало разговаривать, ни фамилия, ни нюансы внешности — лишь расплывчатая общая картина и острое, разъяряюще-унизительное чувство несправедливости. Она — они с Этельбертом — не делали ничего дурного или незаконного; не портили ничьи жизни и не совершали зла, так почему приходилось чувствовать себя так, словно тебе есть, что скрывать — почему чтобы защитить и себя, и другого, нужно было цепляться за молчание, которое (нет, таковым ничуть не являясь) казалось неправильным?

(Давние издевательские шутки над формулировкой «был вынужден» перестали быть смешными болезненно и очень-очень резко.).

(И преследовала везде, на каждом шаге — навязчиво, неотвязно, неотступно — ужасающая мысль: а вдруг она чем-то себя — их — выдала. Заставила заподозрить и начать докапываться; лезть в чужое глубоко личное и тогда что: перед кем доведётся без вины отвечать в первую очередь Этельберту — перед Ирлинцем? Ферионом? Ими обоими? Всеми проклятыми шестнадцатью?..).

Когда чернота, вдоволь дознавшись и допросив, без каких-либо претензий схлынула обратно в свой Оплот, она вздохнула с облегчением опьяняющим и окрыляющим и подумала: «Пожалуйста».

Я понимаю, что вы исполняете долг. Я понимаю, что вы хотите, как лучше. Я понимаю, что ваши ревизии и осмысленны, и оправданны, и служат вроде бы нашим интересам.

Но ради Неделимого, пожалуйста; прошу, увещеваю, умоляю, подаю официальное ходатайство, как вам будет угодно — только не возвращайтесь.

***

Было что-то… тоскливо-трагичное в том, что первыми в гостевую переехали бумаги — в том, что неизменными спутниками Этельберта являлись именно они.

В том, что он терпеть не мог — в принципе словно бы не особо мог — сидеть без дела, которое казалось ему неким образом полезным.

Нет, благие намерения его посещали: он, как нормальный человек, устраивался на диване с книжкой, к работе отношения не имеющей, или включив музыкальный транслятор, или даже просто так, с закрытыми глазами, чтобы дать им отдохнуть — однако спустя крайне короткое время либо начинал интересоваться, не нужно ли чем-то помочь, либо опять брался подписывать, зачёркивать, чертить, набрасывать и считать, и Иветта сильно сомневалась, что всё это было срочным.

(Иногда она сомневалась в самой целесообразности, но тут же себя одёргивала: Этельберт, будучи Хранителем, продолжал оставаться Приближённым — связанные с Оплотом обязанности с него никто — вроде бы — не снимал, и то, что походило на суетливый поиск хоть какого-нибудь занятия, таковым вполне могло и не являться. В конце концов, а ей-то откуда знать — она ведь очень старательно не смотрела, что, кому, куда и по какому поводу он пишет.).

И он всё-таки умел иначе — его просто нужно было попросить.

Однажды — в один из первых дней — он проснулся в рань абсолютно чудовищную, и наверняка случайно, совсем того не желая, вытянул в реальность и её тоже, и прошептал: «Ш-ш-ш, спи, я приготовлю завтрак», — и вот кто, ну кто так поступает-то, а? Какой завтрак, когда Соланна из-за горизонта выглянула лишь едва-едва и ты в постели не один, зачем и ради чего — и она, вжавшись в него, тёплого, расслабленного, пахнущего можжевельником и неописуемо самим собой, пробормотала: «Останься».