Чтение онлайн

Всех, кроме старичка, единственного, кто выделяется из этого орущего месива, — белесого, бледного мальчишки с белыми зрачками, лицом, пересеченным синими венами, изнуренного. Его скелет — словно не из костей, а из проволоки. Всегда согнут, взгляд всегда снизу. Это его сын, самый болезненный. Ужасно робкий, старичок всегда молчит, остерегаясь взбучки, которая постоянно ему грозит. От человека из офиса не ускользнуло, что из всего выводка этот хилый мальчонка больше всех похож на него. Как и отец, старичок хромает.

В одном научно-популярном туристическом журнале он прочел статью: на юге найден череп, которому семнадцать миллионов лет. Считают, что череп принадлежит подвиду обезьян размером с кошку, только обезьянке большеголовой, удивительно большеголовой, что, по мнению журнала, заставляет предположить необыкновенные размеры мозга. Жизнь на деревьях помешала этой обезьянке стать прямоходящей. Человек из офиса не может смотреть на старичка, не припоминая ту обезьяну. Еще старичок — исключение в том смысле, что, в отличие от остального выводка, внушает не отвращение, а жалость. Старичок не столько сын, сколько сокамерник. Каждый раз, вспоминая о старичке, он ощущает бессильную ярость. Ему бы хотелось, чтобы один из его сыновей, хотя бы один, был другим. Не сверхчеловеком, хотя бы просто нормальным. Не такое уж невыполнимое желание. Может быть, это у него в крови что-то такое — принижающее. Старичок тому пример.

Зовет его старичком просто потому, что нет другого определения, которое подошло бы точней бедному мальчишке. Огорчает, что не может думать о старичке постоянно. Ведь нельзя помнить о жертвах постоянно, если еще хочешь жить, убеждает он себя.

Лай вдалеке. Клонированные псы. Пустынные улицы и авениды. Бежит к подземке. Лай приближается. Ненавидит бег. Из-за хромоты ненавидит бег. Вход в подземку. Собаки преследуют. Лай уже на лестнице. К счастью, подходит поезд. Двери открываются. И закрываются, уберегая от своры.

До его дома ехать сорок минут. Замерз, в конце вагона трет руки, чтобы согреться. Вернувшись в свою квартиру, сочинит правдоподобную причину, чтобы объяснить, почему возвращается из офиса так поздно. Может изобрести себе алиби: был арестован во время облавы. Обнюхивает пальцы: запах девушки. Все его тело должно ею пахнуть. Как только придет, закроется в ванной. Только бы жена не застала под душем в такой час.

Поезд замедляет ход. Выходя, подбирает фразы, которые произнесет. Говорит на ходу. Подойдя к дому, замирает. Во рту пересохло. Уже у подъезда слышит далекий взрыв. В конце улицы вздымается пламя. Снова теракт.

Лифт не работает. Поднимается по лестнице. Прежде чем войти в квартиру, ждет, чтобы успокоилось дыхание. Входит, не зажигая свет. Как ребенок, который, напроказив, струсил перед неизбежностью наказания. Теплая мгла пахнет табаком, грязным бельем, подгоревшей сковородкой и эвкалиптом — испаряясь на обогревателе в алюминиевом кувшине, он пытается заглушить этот плотный смрад. Хотелось бы остаться с ароматом секретарши на всем теле. Но надо быть благоразумным. Представляет себе разъяренную жену во главе выводка толстяков, как они пробираются между письменными столами к секретарше. В спешке — под душ. Одевается. Окутанный паром, распахивает оконце и ждет, чтобы ванная проветрилась.

Проводит полотенцем по запотевшему зеркалу. С подавленным настроением смотрится в зеркало. Бледность, остекленелый взгляд. Принимается за бритье. Нечаянно порезался. Из ранки на шее кровь капает в раковину. Стоя перед зеркалом, наблюдает кровотечение. Кровь в белой раковине — это сигнал. Вот если бы изничтожить семью. Кровь взбадривает его. Чего все они хотят от жизни: машину, электроприборы, фирменные кроссовки, электронные игрушки, звукозаписи, гигантские телевизоры. Но судьба не фирменная посудомойка и не джинсы. Он купит яд, бензопилу и — за дело. Но в плане много неясностей, начиная с того, где и какой яд покупать, и кончая мясницкой ловкостью, с какой надо будет расчленять тела. А еще потребуется тщательная уборка кухни и всей квартиры. И погрузить останки в мешки для мусора, разнести их по свалкам — значит, таскать их туда-сюда, избегая военных патрулей. Не хочет представлять себя таскающим мешки с обрубками. Парки, свалки, строительные котлованы, заброшенные сараи, порт. И придется найти объяснение загадочному исчезновению семьи. Меньше проблем, приходит ему в голову, будет с утечкой газа. Такой вид смерти будет менее болезненным для всех, и к тому же его проще объяснить. Поздно приходит из офиса, чувствует запах газа, удостоверяется, что все мертвы, и, наконец, раскрыв окна, звонит в Службу спасения, в полицию. В любом из этих вариантов — и с ядом, и с газом — оставить старичка живым стало бы помехой. Жаль, что приходится включить и старичка.

Пар все не уходит из ванной. Порез все кровоточит. Мог бы всю жизнь смотреть на свою кровь, как падают капли, разбиваясь в раковине. Пара стало поменьше.

Жена уже в дверях, уставилась на него.

Жена, с сигаретой во рту, спрашивает, что он тут делает.

Вряд ли заподозрила измену, думает он.

Что он здесь делал? — допрашивает она.

Да спать не мог, отвечает он. Бессонница.

Жена рассматривает кровь в раковине. Проводит по ней пальцем, сосет его. Как рентгеном просвечивает: если задумал какую-то ерунду, лучше заранее принять меры предосторожности. Женщина огромна, а ванная малогабаритна. Отстраняет его, чтобы сесть на унитаз. Дымит сигаретой ему в лицо. Если он собирается во что-то впутаться, прежде чем отвалить на тот свет, пусть на этом заплатит свои долги, говорит она. Он не отвечает. Если жена заведется, то станет его бить. Если сейчас задаст взбучку, так это не в первый раз. И не в последний. Не раз он вставал на колени, умоляя успокоиться, ведь такая сцена антипедагогична для выводка, а кроме того — соседи, что за дурацкое положение. Но выводок аплодирует выволочкам. Когда она его бьет, единственный, кто молчит, дрожа, это старичок. После очередных побоев, когда в офисе сослуживцы спрашивают про синяки, он краснеет, изобретает истории про несчастные случаи.

Поскорее полотенце на лицо. Убегает. В гостиной есть диван. Еще есть немного времени до ухода на работу. Нужно поспать. Хочет припомнить, когда в последний раз спал с ней в супружеской кровати. Задает себе вопрос, что стало с той девушкой, с которой познакомился так давно, — такой тоненькой казалась, такой хрупкой, восхитительной. Припоминает. Припоминает, как мечтал уснуть, прижавшись к грудкам девушки. Но однажды утром открыл глаза, а рядом храпит это. Не поборов отвращения, перешел на диван.

Губит нас не разница между тем, какими мы были и какими стали, соображает он, а лень, заставляющая подчиняться деградации.

Свернулся на диване, засыпая, но его будят — водопад из бачка, хлопок двери и пыхтящая жена. В позе зародыша сжимает веки, прячется в себя. Жена в полутьме накидывает на него пальто. Вдруг подхватит грипп и не пойдет на работу. Не хватало только, бормочет, чтобы работу потерял. Да она на нем живого места не оставит, если его выставят на улицу.

Через окно — все громче шум автомобилей. Темно, а город просыпается. Нужно поскорей заснуть, прежде чем утро осветит пропитанные сыростью стены и квартира оживет. Старается уснуть, но не может. Болят глаза. Нужно отдохнуть. Покалывает в спине. Снова сжать веки, постараться заснуть. На него надвигается утро. В пепельном еще свете начинают вырисовываться очертания предметов. Темная мебель на тусклой зелени стен. Тут секретарша является, чтобы спасти его. Она окутана небесным светом. Ветерок вздымает ее волосы, как в рекламе шампуня. Ее улыбка лучезарна. Даже коренной зуб на месте.

Будильник звонит на всю квартиру.

Наконец утро. Через окно все сильнее слышен рев военных грузовиков. Гудки, сирены, маршрутки, легковушки. Чирканье спички у конфорки. Клокотание кофейника. Щелчок тостера. Зевок. Откашливание. Кран. Шлепанцы. Голоса выводка, выходящего из спячки. Потом крики, споры, оскорбления, жалобы. Он не может отличить кашель одного от бронхита другого. В распространяющемся по жилью маразме ему трудно припомнить, сколько их в выводке, как их зовут. У всех есть от него по черточке, но когда потолстели, его черты обернулись карикатурой. Ему трудно распознавать их и даже отличать мальчиков от девочек. Конечно, все чем-то похожи на отца, но эти их пакостные лица точно не его. От матери — говорит он себе. Зато у старичка нет этой вредности на лице. Может, он и не такой уж хороший, может, только притворяется хорошим, — а это не одно и то же, — пользуется своим положением жертвы. Никто из них не похож так на него, как старичок, который сейчас исподтишка высовывается из-за двери. Его сын, с белым глазом и наследственной хромотой.