Были смерти, рожденья, разлады, разрывы —разрывы сердец и распады семей —возвращенья, уходы.Было все, как бывало вчера, и сегодня,и в давние годы.Все, как было когда-то, в минувшем столетье,в старинном романе,в Коране и в Ветхом завете.Отчего ж это чувство такое, что все по-другому,что все изменилось на свете?Хоронили отцов, матерей хоронили,бесшумно сменялисьнад черной травой погребальнойза тризною тризна.Все, как было когда-то, как будет на светеи ныне и присно.Просто все это прежде когда-то случалось не с нами,а с ними,а теперь это с нами, теперь это с нами самими.А теперь мы и сами уже перед господом богом стоим,неприкрыты и голы,и звучат непривычно – теперь уже в первом лице —роковые глаголы.Это я, а не он, это ты, это мы, это в доме у нас,это здесь, а не где-то.В остальном же, по сути, совсем не существеннаразница эта.В остальном же незыблем порядок вещей,неизменен,на веки веков одинаков.Снова в землю зерно возвратится,и дети к отцу возвратятся,и снова Иосифа примет Иаков.И пойдут они рядом, пойдут они, за руки взявшись,как равные, сын и отец,потому что сравнялись отнынесвоими годами земными.Только все это будет не с ними, а с нами,теперь уже с нами самими.В остальном же незыблем порядок вещей,неизменен,и все остается на месте.Но зато испытанье какое достоинству нашему,нашему мужеству,нашим понятьям о долге, о чести.Как рекрутский набор, перед господом богом стоим,неприкрыты и голы,и звучат все привычней —звучавшие некогда в третьем лице —роковые глаголы.И звучит в окончанье глагольном,легко проступая сквозь корень глагольный,голос леса и поля, травы и листвыперезвон колокольный.
Попытка утешенья
Все непреложней с годами, все чаще и чаще,я начинаю испытывать странное чувство,словно я заново эти листаю страницы,словно однажды уже я читал эту книгу.Мне начинает все чаще с годами казаться —и все решительней крепнет во мне убежденьеэтих листов пожелтевших руками касаться мне,несомненно, однажды уже приходилось.Я говорю вам – послушайте, о, не печальтесь,о, не скорбите безмерно о вашей потере —ибо я помню, что где-то на пятой страницевы все равно успокоитесь и обретете.Я говорю вам – не следует так убиваться,о, погодите, увидите, все обойдется – ибо я помню,что где-то страниц через десятьвы напеваете некий мотивчик веселый.Я говорю вам – не надо заламывать руки,хоть вам и кажется небо сегодня с овчину —ибо я помню, что где-то на сотой страницевы улыбаетесь, как ничего не бывало.Я говорю вам – я в этом могу поручиться,я говорю вам – ручаюсь моей головою,ибо, воистину, ведаю все, что случитсяследом за тою и следом за этой главою.Я и себе говорю – ничего, не печалься.Я и себя утешаю – не плачь, обойдется.Я и себе повторяю – ведь все это было,было, бывало, а вот обошлось, миновало.Я говорю себе – будут и горше страницы,будут горчайшие, будут последние строки,чтобы печалиться, чтобы заламывать руки,да ведь и это всего до страницы такой-то.
«Море по-латышски…»
Морепо-латышскиназывается юра,но я не знал еще этого,когда вышел однажды под вечерна пустынное побережьеи внезапно увидел огромную,указывающую куда-то вдальстрелу,на которой было написаномое имя(как на давних военных дорогах —названья чужих городов,не взятых покуда нами).Это было забавно и странно,хотя и немного жуткоодновременно.Казалось, что кто-томне даритпростую такую возможностьнайти наконец-то себяв этом мире.Это было игройпод названьем«Ищите себя»(и, конечно, в нем слышалась просьба«ищите меня!»,ибо сам не найдешь себя,если кто-то тебя не найдет)…Ах, друзья мои,как замечательно было бпоставить на наших житейских дорогахподобные стрелыс нашими именами —от скольких бы огорчениймогло бы нас это избавить!…Ищите меня,ищите за той вон горой,у той вон реки,за теми вон соснами —теперь уже вам не удастсясослаться на то,что вы просто не знаете,где я!
«Я был приглашен в один дом…»
Я был приглашен в один дом,в какое-то сборище праздное,где белое пили и красное,болтали о сем и о том.Среди этой полночи вдругхозяйка застолье оставилаи тихо иголку поставилана долгоиграющий круг.И голос возник за спиной,как бы из самой этой полночишел голос, молящий о помощи,ни разу не слышанный мной.Как голос планеты иной,из чуждого нам измерения,мелодия стихотворенияросла и росла за спиной.Сквозь шум продирались слова,и в кратких провалах затишияворочались четверостишия,как в щелях асфальта трава.Но нет, это был не пророк,над грешными сими возвышенный,скорее ребенок обиженный,твердящий постылый урок.Но три эти слова – не спи,художник! – он так выговаривал,как будто гореть уговаривалогонь в полуночной степи.И то был рассказ о судьбепилота, но также о бременипоэта, служение времениизбравшего мерой себе.И то был урок и примерне славы, даримой признанием,а совести, ставшей призваниеми высшею мерою мер.…Я шел в полуночной тишии думал о предназначении,об этом бессрочном свечениибессонно горящей души.Был воздух морозный упруг.Тянуло предутренним холодом.Луна восходила над городом,как долгоиграющий круг.И летчик летел в облаках.И слово летело бессонное.И пламя гудело высокоев бескрайних российских снегах.
«Красный боярышник, веточка, весть о пожаре…»
Красный боярышник, веточка, весть о пожаре,смятенье,гуденье набата.Все ты мне видишься где-то за снегом, за вьюгой,за пологом вьюги,среди снегопада.В красных сапожках, в малиновой шубке,боярышня, девочка,елочный шарик малиновыйгде-то за снегом, за вьюгой,за пологом белым бурана.Что занесло тебя в это круженье январского снега —тебе еще время не вышло,тебе еще рано!Что тебе эти летящие косо тяжелые хлопья,кипящая эта лавина?Что тебе вьюги мои и мои снегопады —ты к ним не причастнаи в них не повинна!Что за привязанность, что за дурное пристрастье,престранная склонностьк бенгальскому зимнему свету,к поре снегопада!Выбеги, выберись, выйди, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого вихря кромешного,этого снежного ада!Что за манера и что за уменье опасноеслышать за каждой случайной метельюпобедные клики,победное пенье валькирий!О, ты не знаешь, куда заведет тебя завтратвое сумасбродство,твой ангел-губитель,твой трижды безумный Вергилий!Как ты решилась, зачем ты довериласьэтому позднему зимнему свету,трескучим крещенским морозам,январским погодам?Ты еще после успеешь, успеешь когда-нибудь после,когда-нибудь там, у себя,за двухтысячным годом.Эти уроки тебе преждевременны,о, умоляю тебя,преклонив пред тобою колена, —выбери, выдерись, вырвись, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого зимнего плена!Я отпускаю тебя – отпусти мне грехи мои —я отпускаю тебя,я тебя отпускаю.Медленно-медленно руки твоииз моих коченеющих руквыпускаю.Но еще долго мне слышится отзвук набата,и словно лампадасквозь сон снегопада,сквозь танец метели,томительно-однообразный, —красное облачко, красный боярышник,шарик на ниточке красный.
«Все уже круг друзей, тот узкий круг…»
Все уже круг друзей, тот узкий круг,где друг моих друзей – мне тоже друг,и брат моих друзей – мне тоже брат,и враг моих друзей – мне враг стократ.Все уже круг друзей, все уже кругзнакомых лиц и дружественных рук.Все шире круг потерь, все глуше зовушедших и умолкших голосов.Уже друзей могу по пальцам счесть,да ведь и то спасибо, если есть.Но все плотней с годами, все плотнейневидимых разрывов полоса.Но все трудней с годами, все труднейвычеркивать из книжки адреса —вычеркивать из книжки имена,вычеркивать, навечно забывать,вычеркивать из книжки времена,которым уже больше не бывать,вычеркивать, вести печальный счет,последний счет вести начистоту —как тот обратный медленный отсчетперед полетом в бездну, в пустоту,когда уже – прощайте насовсем,когда уже – спасибо, если есть,в последний раз вычеркивая – семь,в последний раз отбрасывая – шесть,в последний раз отсчитывая – пять,и до конца – отсчитывая вспять,до той черты, когда уже не вдруг —четыре, три – и разомкнётся круг.Распался круг – прощайте – круга нет.Распался – ни упреков, ни обид.Спокойное движение планетпо разобщенным эллипсам орбит.И пустота, ее надменный ликвсе так же ясен, грозен и велик.
Человек, похожий на старую машину
Человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке —что-то от стефенсоновского паровоза,от первых летательных аппаратов,из породы воздушных шаров и аэростатов,с примесью конки и дилижанса,экипажа и музыкальной шкатулки —ржавые поршни и рычажки,стершиеся шестеренки и втулки, —и все это издает при ходьбепоскрипыванье,пощелкиванье,дребезжанье.Человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке,он покупает в ближайшей аптекекакие-то странные мази для растиранья,у которых такие таинственные названьябриони,арника,оподельдок,а потом еще долго поскрипывает ледоку него под ногами,пока он вышагивает к себе домойнеуверенными шагами.Человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке,он поднимается к себе на этаж,не снимая пальто,присаживается на кушетку,которую по-старинному называет софаи которая откликается звуком фа,когда он на нее садится…Так и сидит он,не зажигая огня, человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке,старая усталая машина,или просто сум,как он в шутку себя называет,хотя он при этом вряд ли подозревает,что сумпо-украинскиозначает печаль,да и по-русски звучитдостаточно грустно.
Ars poetica
Все стихи однажды уже были.Слоем пепла занесло их, слоем пылизамело, и постепенно их забыли —нам восстановить их предстоит.Наше дело в том и состоит,чтоб восстановить за словом словои опять расставить по местамтак, как они некогда стояли.Это все равно как воскрешатьсмутный след, оставленный в душенашими младенческими снами.Это все равно как вспоминатьмузыку, забытую давно,но когда-то слышанную нами.Вот и смотришь – так или не так,вспоминаешь – так или не так,мучаешься – так ли это было?Примеряешь слово – нет, не так,начинаешь снова – нет, не так,из себя выходишь – нет, не так,господи, да как же это было?И внезапно вздрогнешь – было так!И внезапно вспомнишь – вот как было!
О свободном стихе
Ну конечно – так оно и было,только так и было, только так!– Что? – говорят. – Свободный стих?Да он традиции не верен!Свободный стих неправомерен!Свободный стих – негодный стих!Его, по сути говоря,эстеты выдумали, снобы,лишив метрической основы,о рифме уж не говоря!..Но право же, не в этом суть,и спорить о свободе метра —как спорить о свободе ветра,решая, как он должен дуть.Всё это праздные слова.Вам их диктует самомненье.Как можно ставить под сомненьеего исконные права!Нет, ветер, дождь или травасвободны по своей природе —а стих, он тоже в этом роде,его природа такова.И как ни требовал бы стихк себе вниманья и заботы —все дело в степени свободы,которой в нем поэт достиг.Вот Пушкина свободный стих.Он угрожающе свободен.Он оттого и неугоденцарям и раздражает их.Но вы смотрите, как он жжетсердца глаголами своими!А как свободно правит ими!И не лукавит! И не лжет!О, только б не попутал бес,и стих по форме и по мыслисвободным был бы в этом смысле,а там – хоть в рифму или без!
Песочные часы
Проснуться было так неинтересно,настолько не хотелось просыпаться,что я с постели встал,не просыпаясь,умылся и побрился,выпил чаю,не просыпаясь,и ушел куда-то,был там и там,встречался с тем и с тем,беседовал о том-то и о том-то,кого-то посещал и навещал,входил,сидел,здоровался,прощался,кого-то от чего-то защищал,куда-то вновь и вновь перемещался,усовещал кого-тои прощал,кого-то где-то чем-то угощали сам ответно кем-то угощался,кому-то что-то твердо обещал,к неизъяснимым тайнам приобщалсяи, смутной жаждой действия томим,знакомым и приятелям своимкакие-то оказывал услуги,и даже одному из них помогдверной отремонтировать замок(приятель ждал приезда тещи с дачи)ну, словом, я поступки совершал,решал разнообразные задачи —и в то же время двигался, как тень,не просыпаясь,между тем как деньвсе время просыпался,просыпался,пересыпался,сыпалсяи текмеж пальцев, как песокв часах песочных,покуда весь просыпался,истекпо желобку меж конусов стеклянных,и верхний конус надо мной был пуст,и там уже поблескивали звезды,и можно было вновь идти домойи лечь в постель,и лампу погасить,и ждать,покуда кто-то надо мнойперевернет песочные часы,переместив два конуса стеклянных,и снова слушать,как течет песок,неспешное отсчитывая время.
* * *
Я был частицей этого песка,участником его высоких взлетов,его жестоких бурь,его падений,его неодолимого броска,которым все мгновенно изменялось,того неукротимого броска,которым неуклонно измерялосьдвиженье дней,столетий и секундв безмерной череде тысячелетий.Я был частицей этого песка,живущего в своих больших пустынях,частицею огромных этих масс,бегущих равномерными волнами.Какие ветры отпевали нас!Какие вьюги плакали над нами!Какие вихри двигались вослед!И я не знаю, сколько тысяч лет или вековпромчалось надо мною,но длилась бесконечно жизнь моя,и в ней была первичность бытия,подвластного устойчивому ритму,и в том была гармония свояи ощущенье прочного покояв движенье от броска и до броска.Я был частицей этого песка,частицей бесконечного потока,вершащего неутомимый бегмеж двух огромных конусов стеклянных,и мне была по нраву жизнь песка,несметного количества песчинокс их общей и необщею судьбой,их пиршества,их праздники и будни,их страсти,их высокие порывы,весь пафос их намерений благих.К тому же,среди множества других,кружившихся со мной в моей пустыне,была одна песчинка,от которойя был, как говорится, без ума,о чем она не ведала сама,хотя была и тьмой моей,и светомв моем окне.Кто знает, до сих порлюбовь еще, быть может…Но об этомеще особый будет разговор.