Настежь ворота, не заперта дверь.Где же ты, бедная гостья моя?Жду тебя здесь, в этом доме чужом,в доме на Клязьме.Первые листья, десятый апрель.Вспомни, какое сегодня число.Как меня, боже, сюда занесло,в эту обитель?Парус изодран, и мачту снесло.Кренится лодка, разбито весло.Что же, случается, – не повезлолодочке нашей.Где наши гости? Не будет гостей.Где наши чаши? Не будет вина.Да не посетуй, что будешь однагостьей моею.Я ведь и сам буду гостем твоим.Будем с тобой друг у друга гостить.Все-таки грех нам с тобою груститьв этом апреле.Чем одарю тебя? В темном борулистьев зеленых тебе наберу —пусть они тоже у нас на пирубудут гостями.Первые листья, десятый апрель.Мы еще вспомним когда-то о нем,в пору иную и в месте ином —там, за лесами, —только б он выстоял, жив и здоров,все наши горести переборов,дом Катерины, отеческий кровАнны и Ольги.
«Сперва вдали едва гремело…»
Сперва вдали едва гремело,а после все заволокло,и капли первые несмелозабарабанили в стекло.И вот в саду раскаты грома,и сонно ясени скрипят…Пусть дождь идет, пока мы домаи наши дети сладко спят,пока скамейки опустели,и черен двор и нелюдим,и мы лежим уже в постелии в темень черную глядим,пока мы глаз не закрываеми смотрим в теменьи покамы уплываем, уплываемтуда, где гром и облака,и наши звезды нас венчаюти нам расстаться не дают,и наши ветры нас качают,и наши грозы нам поют,и обнимает нас истома,и мир дремотою объят…Пусть дождь идет,пока мы домаи наши дети сладко спят,пока внизу,меж деревами,гремят и рушатся мирыи сокрушенно головамикачают желтые шары.
«Как мой дом опустел, все уехали, дом обезлюдел…»
Как мой дом опустел, все уехали, дом обезлюдел,в нем так неуютно теперьнепривычно и странноНынче спать лягу рано, и буду лежать неподвижнои слушать, как тикают стрелкии медленно падают капли из крана.Удивительно, как изменяются вещи,то вдруг совершенно ненужными нам становясь,то, напротив,глядишь —и дороже тебе, и нужнее,и другое совсем обретают значенье и вес,будто ты их увидел впервые,и вот уже смотришь нежнее.Стол и стул, и кровать, полотенце и кружка, часыи все прочие вещисегодня другого исполнены смыслаи стали иными, чем прежде.Выразительный жест одиночества вдруг проступаетотчетливов этой недвижно висящей на стулезабытой одежде.Подойдешь и поправишь, погладишь рукою,на краешек стула присядешь,устав от пустого шатанья.Словно это не дом, а вокзал или зал ожиданья,где нет никого,лишь одни ожиданья,одни ожиданья.И уносится ветром попутным куда-то все дальшелетящее мимотранзитное облачко дыма,и проносятся мимо мои поезда, все проносятся мимо,проносятся мимо.
«Откуда я – где жил я и где рос?…»
Откуда я – где жил я и где рос?В каких местах? Неведомо. Вопрос.Так много мест, где рос я и где жил,и новосел тех мест, и старожил,где я и жил, и рос, и вырастал,как вырастает ветка и кристалл,и становился старше, и старел…Мой отчий дом в огне войны сгорел.Кочевником, кочующим в седле,всю жизнь меня мотало по земле.И я в себе своею жизнью всейсоединил Дунай и Енисей.И от Днепра, от тех высоких круч,до сей поры храню заветный ключ.И берега больших сибирских рек —мой отчий дом и мой родимый брег.Откуда ж я? И верится с трудом,что все это я в сердце уместил.И там моя земля, и там мой дом,и там я тоже жил, а не гостил…Когда уйду, глаза смежив навек,предай меня, мой друг, земле сыройтам, где-нибудь в пространстве этих рек,в пространстве меж Днепром и Ангарой.
Строки из записной книжки
«…Я видел перед собой Константинополь, а в Персидском и Константинопольском море увидел множество кораблей и войска, двигавшиеся взад и вперед. И представлялось мне, глядя на Константинополь, будто там едва три дома, а люди величиной с вершок. Смотрел я туда и сюда, на восход и на поддень, к закату и пол ночи, и если в одном месте шел дождь, то в другом гремела гроза, здесь падал град, в другом была хорошая погода…»
* * *
«…самая малая звезда на небе, что нам снизу едва ли покажется с большую восковую свечку, на самом деле больше, чем целое княжество. И это действительно, и я сам это видел…»
* * *
«В том, что происходит со звездами, когда они светят и падают на землю, нет ничего необыкновенного, это бывает каждую ночь. Когда мы замечаем вспышки или искры, это знак, что со звезд падают капли, и капли эти вязкие и зеленовато-черные…»
* * *
«Облака же на небе движутся с такой силой с востока на запад, что звезды, луна и солнце вовлечены в это движение. И хотя мне казалось, что солнце у нас величиной едва ли с днище от бочонка, на самом же деле оно больше всей земли, так что я не мог видеть, где оно кончается…»
* * *
«Он не отрицал, а открыто заявлял, что имя его Фауст, и, расписываясь, прибавлял – «философ философов»».
Филипп Бегарди
И все же ты – лишь Фауст, человек!
«Нет, не бог всемогущий…»
Нет, не бог всемогущий, всего только маленькийслабый божок,сотворил я Вселенную в три деревца,в три рождественских елочки хрупких,чтоб ныне,как скряга,над веточкой каждой трястись,над иголочкой каждой.Три рождественских елочки, три одиноких тростинки,три тонких травинкивсего-то и есть у меня,вот затем и трясусь,как скупой над своим сундуком,над травинкою каждой.Три травинки, три легких снежинки лежатна ладони моей,три снежинки всего и богатства,три звездочки зябких.Три снежинки, три звездочки зябких, три зыбкихнадежды мои,осторожно пускаю с ладони,и вот уже тает ладонь моя,воску подобно.Так стою, как свеча среди поля.И только три звездочки зябких.Три зыбких надежды мои.Три звезды Вифлеемских.
«Бывает ли это теперь…»
Бывает ли это теперь,как прежде когда-то бывало, —чтоб вьюга в ночи завывалаи негде укрыться в пути?Случается ль это теперь,как прежде когда-то случалось, —чтоб снежная ветка стучаласьв ночное слепое окно?Бывает ли это теперь…Конечно, конечно, бывает —и вьюга в ночи завывает,и негде укрыться в пути,и долго в ночное окномохнатая ветка стучится…Да, все это может случиться,но только уже не с тобой.Давно улеглись по угламбураны твои и метели.Отпели давно, отсвистеливсе лучшие вьюги твои.… И снова мне снится всю ночь,как вьюга вдали завывает,все кличет меня, зазывает,все манит и манит к себе.
«– Что нового? послушай, говорят…»
– Что нового? послушай, говорят,кругом огни, кругом огни горят.Пора и нам! осмелимся, шагнем,потешимся, нашутимся с огнем!Пора и нам, огонь горит в окне.– Смотри, смотри, сгорим с тобой в огне!– Сгорим в огне? Ну что ж, не мы одни.Кругом огни, кругом горят огни.Куда же ты, постой!., а говорят,кругом огни, кругом огни горят…
Женщина, которая летала
Женщина,девочка,почти что подросток,веснушчатая, угловатая(этакий гадкий утенок), —и в любви все никак не везло.А город был южный,душный,и там,на площадке еготанцевальной,потные пары,плотно прижавшись друг к другу,кружились по кругу,целовались тайком и смеялись,и пластинкито и дело сменялись, —а она все стояла одна,все ждала,чтоб ее пригласили,и глаза умоляли,глаза просили —тщетно,напрасно.А потом было белое танго,и этодавало ей правосамой пригласить кавалера,а она не могла,не хотела,и тогда,словно птица,взмахнула рукамии полетеланад танцевальной площадкой(да, пусть они видят,пусть знают!),и сделала круг,и еще,и – полетела,и полетела…Ну что же ты,глупенькая,опустись на землю!..Не опускается.Так и летает.Так до сих пор и летает.
«В будапештской гостинице, в номере, на стене…»
В будапештской гостинице, в номере, на стене —деревенский зимний пейзаж в деревянной раме.На исходе сумерек, знойными вечерами,он так странен здесь, в этой комнате городской.Деревенский зимний пейзаж, тишина и снег,и пустынный двор, и колодец, и дом с сенями,и неясный след, оставшийся за санями,на которых кто-то уехал давным-давно.Отчего же томит меня этот далекий звук,этот сонно скользящий санный поющий полоз,и зачем я хочу представить лицо и голоснезнакомой женщины, едущей в тех санях?Для чего мне надо увидеть забор и домна степной равнине где-то за Орошхазой,и на мягких ресницах женщины темноглазойосторожно тающий теплый январский снег?В будапештской гостинице, в номере, на стене…Но зачем мне помнить, думать и знать об этомчерез столько лет, будапештским горячим летом,в этом тесном, душном номере небольшом!А за окнами – зелень, марево, зной, Дунай,пешеходы, колокола и обрывки речи.И бесшумно падает, падает мне на плечиэтот давний-давний, теплый венгерский снег.