Изо всего, что виделв подлунном мире, —море,вот что люблюв наибольшей мере —море-прародина,море-праматерь,как женщину люблю,как ребенка,до спазма,до дрожи,до мурашек по кожепри одном лишь воспоминанье,при одной только мысли о том,что ты существуешь,о море,amore mioLНо жизнь моякак-то так несуразно складывалась,что встреча наша, увы,всякий раз откладываласьиз-за ненужных и нужных каких-то дел,из-за семейных всяческих неурядиц,из-за отсутствия денег,из-за того и другого,пятого и десятого,встававшего непреодолимой стеноюмежду морем и мною…Изо всех вещей и предметов,которыми я обладалили ныне владею,самым любимым моим предметом(я уже как-то писал об этом)был и осталсястол —новый не новый,фанерный, дубовый,пусть даже кухонный или столовый —только поверхность была б у него побольше,чтобы можно свободно поставить пепельницу,разложить сигареты,бумагу,карандашии сидетьв непривычной этой тиши, от душипредаваясь занятью,что подобно объятью любовномуи распятью,без которых не стоила б жизнь моя ни гроша.А жизнь моя, между тем,как-то так несуразно складывалась,что встреча наша, увы,так часто откладывалась по причинам,частично уже перечисленным выше,из-за того и другого,пятого и десятого,встававшего непреодолимой стеноюмежду ним и мною.Вот и это стихотворенье,незатейливое по форме,я сочинял по дорогек пригородной платформе,вышагивая одинокопод одинокой луноюи слыша,как вскачь он несетсяследом за мною,вынырнувиз-за ближайшего палисадника,словно медный державный конь,хотя и без всадника,и грозит мне вдогонку —вот ужо тебе, погоди!..А моревсе так же плескалосьгде-то там впереди,томительноев тех пространствах недосягаемых,как приснившийся ночьюи почти позабывшийся стих,как одно слагаемоесреди многих других слагаемыхсуммы всего,чего я не смог,не сумел,не достиг.
«Я полагаю, Пушкин, говоря…»
Лета к суровой прозе клонят…
Я полагаю, Пушкин, говоряо том, что, мол, года к суровой прозе,не так-то прост и в этом был вопросеи не одно лишь то имел в виду,что перейти готов к иному жанру,то бишь забыв о рифме, о размере,скорей засесть за повесть, за роман —нет, думал он, поэзия – обман,пленительный, а все ж в какой-то мереобман, да-да, пленительный обман,как облачко, как утренний туман,клубящийся над грешною землею,возвышенно витающий над ней,а проза, она все-таки земней,и будь хоть соловей там или роза,питает их, поди, все та же проза,и червячок не вреден соловью,равно как розе – горсточка навоза(была бы лишь умеренною доза!) —так что ж нам прозу не пустить в стихи,житейской не чураясь чепухи,не устрашась Гоморры и Содома…И я сегодня прозе говорю —входи в мои стихи и будь как дома!Тебе навстречу двери я открыли окна отворил тебе навстречу.И если скажут мне – твой стих бескрыл,ты крыл его лишил! – что я отвечу,что критикам моим скажу тогда?А ничего.– Года, – скажу, – года!
«Только ритмы, одни только ритмы…»
Только ритмы, одни только ритмы,бесконечное множество ритмов,их биенье, круженье, теченье,и пересеченье,и противоборство.Вся Вселенная – скопище ритмов,грандиозная ярмарка ритмов,их ристалище,форум,арена.Мы живем на космической ярмарке ритмов,мы наполнены ими,пронизаны ими,мы просто напичканы ими.Мы и сами —круженье космической пыли,мы малые ритмы Вселенной.Все планеты и звезды,трава и цветы,и пульсация крови,искусство,политика,страсть —только ритмы, одни только ритмы.Такова и поэзия, кстати, —ее стержень, и ось, и основа —напряжение ритма,движение речи,пульсация слова.Вы, возможно, заметили,как я легкообхожусь временами без рифмы,но без ритма —о нет, извините,без ритма всему наступает конец,это смерть,ибо только онасуществует вне ритма,и не оттого лимы над ней водружаемсвои сокровенные ритмы —величавые ритмы прощальной молитвы,колокольного звонатяжелые мерные ритмы,звуки траурных маршей,написанныхв ритме рыданья.
«Координаты времени условны…»
Координаты времени условны.Привычно говорим – задолго до.До нас. До наших дней. До нашей эры.До Рима. До Пилата. До Голгофы.До Ноя. До ковчега. До потопа.История – вся сплошь – задолго до.Живущие меж прошлым и грядущим,все тщимся заглянуть как можно дальше.За нами – тьма, и перед нами – тьма.Так и живем меж тою тьмой и этой,на крохотном пространстве между нимиживем, как в ожидании Годо.И как ни жаль, о друг мой, но похоже,что мы с тобой живем на свете тожезадолго до, мой друг, задолго до.
Маугли
Из ненаписанных стихотворенийКогда меня спрашивают,как же это случилось со мною,как мог я не пониматьи не видеть,когда все это так понятно,так простои очевидно,я отвечаю —перечитайте, пожалуйста, этот роман,там все обо мне рассказаноточно и достоверно.Я Маугли,выросший в джунглях,прилежный воспитанникволка Акелы,пантеры Багиры,усатого тигра Шер-Хана,впитавший в себя с молокомих законы и нравы,их воздух,их веру —как я мог догадаться,что бывает иначе,что существуют иные законы,иные понятья о зле,о добреи о прочем!Я Маугли,слишком поздно, увы,выходящий из джунглей,унося в себе,как заразу,их дыханье,их застоявшийся воздух,пропитавший собою меня,мою кожуи душу.
«Ночью проснулся от резкого крика…»
Ночью проснулся от резкого крика «Спасите!».Сел и прислушался. Тихо в квартире и сонно.Спали спокойно мои малолетние чада,милые чада, мои малолетние дщери.Что же случилось? Да нет, ничего не случилось.Все хорошо, мои милые. Спите спокойно.Да не разбудит однажды и вас среди ночитщетно молящий о помощи голос отцовский.Да не почудится вам, что и вы виноваты,если порою мне в жизни бывало несладко,если мне так одиноко бывало на свете,если хотелось мне криком кричатьвременами.
«Как в море монетку…»
Как в море монетку,в надежде,что снова вернутсяи что не навечно прощаются, —не так ли однажды и насв это море житейское бросили,и —ушедшие —не возвращаются.Вот и яв этот бурныймятущийся мирбросил вас,как три денежки медные,а теперь ухожу —я пока еще здесь, —но уже ухожу,что ни деньотдаляюсь от вас,три кровинки мои,золотые мои,мои бедные.Что ни день,все пустынней мое побережье,и знакомые лицавсе реже и реже.Что ни день,словно горный обвалмне на голову валится.Я пока еще здесь, слава богу,но близится сроксобираться в дорогу,и уже на три частискорбящее сердце моеразрывается.
Современная быль о рыбаке и рыбке
… И когда она мне сказала – проси, чего хочешь,я ответил смущенно – ну что вы, спасибо, как можно!Благодарствуйте, я ей сказал, государыня рыбка,я уж как-нибудь сам постараюсь управиться с этим.И старался. Усердствовал. Сам свое ладил корыто.Сам старухам своим угождал, поелику возможно.Ту дворянкою звал столбовой и ни в чем не перечил,ту – царицей морскою, да сам же и был на посылках…Так прошло, почитай, тридцать лет и три дня и три года.Вот и снова у синего моря стою одиноко.И опять выплывает ко мне государыня рыбка —ну чего, говорит, ну чего тебе надобно, старче?И смиренно ответствовал я государыне рыбке —ничего, я сказал, ничего мне такого не надо,ни палат, говорю, расписных, ни сокровищ несметных —мне бы только покою чуть-чуть, если это возможно…Ничего не ответила мне государыня рыбка,ничего не ответила мне, ничего не сказала,только трижды своей головой золотою качнула,да плеснула хвостом, да ушла в помутневшие воды.А мне снился покой – он был тих, и просторен, и светел,и одно лишь в моей благодати меня сокрушало,что не ведаю ныне, довольны ли душеньки ваши,ах, царицы мои, ах, дворянки мои столбовые!
«Когда на экране…»
Когда на экране,в финальных кадрах,вы видите человека,уходящего по дороге вдаль,к черте горизонта, —в этом хотя и естьщемящая некая нотка,и все-таки это, по сути, еще не финал —не замкнулся круг —ибо шаг человека упруг,а сам человек еще молод,и недаромгде-то за кадромпоет труба,и солнцесмотрит приветливо с небосклона —так что есть основанья надеяться,что судьбак человеку томупребудет еще благосклонна.Но когда на экране,в финальных кадрах,вы видите человека,уходящего по дороге вдаль,к черте горизонта,и человек этот стар,и согбенна его спина,и словно бы ноги его налиты свинцом,так он шагаетустало и грузно, —вот это ужепо-настоящему грустно,и это ужедействительнопахнет концом.И все-таки,это тожееще не конец,ибо в следующей же из серийэтогонекончающегося сериаласновав финальных кадрахвы видите человека,уходящего по дороге вдаль,к черте горизонта(повторяется круг),и шаг человека упруг,и сам человек еще молод,и недаромгде-то за кадромпоет труба,и солнцесмотрит приветливос небосклона —так что есть основанья надеяться,что судьбак человеку томупребудет еще благосклонна.Так и устроенэтот нехитрый сюжет,где за каждым финаломследует продолженье —и в этом, увы,единственное утешенье,а других вариантовтут, к сожаленью,нет.
«…И уже мои волосы – ах, мои бедные кудри!..»
…И уже мои волосы – ах, мои бедные кудри! —опадать начинают,как осенние первые листьяв тишине опадают.Дух увяданья, звук опаданья неразличимыйисподтишка подступает,подкрадывается незаметно.Лист опадает, лес опадает, звук опаданья неразличимыйв ушах моих отдается подобно грому,подобно обвалу и камнепаду,подобно набату.Катя, спаси меня! Аня, спаси меня! Оля, спаси меня! —губы мои произносят неслышно —да нет, это листья,их шорох, их шелест,а чудится мне,будто я говорю,будто криком кричу я.Лес опадает, лист опадает, падает, кружитсялист одинокий,мгновенье еще,и уже он коснется земли.Но – неожиданно, вдруг, восходящим потокомвнезапно подхватит его,и несет,и возносит все выше и вышев бездонное небо,и – ничего нет, наверно, прекрасней на свете,чем эта горчащая радостьвнезапного взлетаза миг до паденья.
«День все быстрее на убыль…»
День все быстрее на убылькатится вниз по прямой.Ветка сирени и Врубель.Свет фиолетовый мой.Та же как будто палитра,сад, и ограда, и дом.Тихие, словно молитва,вербы над тихим прудом.Только листы обгорелив медленном этом огне.Синий дымок акварели.Ветка сирени в окне.Господи, ветка сирени,все-таки ты не спеширечь заводить о стареньеэтой заблудшей глуши,этого бедного края,этих старинных лесов,где, вдалеке замирая,сдавленный катится зов,звук пасторальной свирелив этой округе немой…Врубель и ветка сирени.Свет фиолетовый мой.Это как бы постаренье,в сущности, может, всеготолько и есть повтореньетемы заглавной его.И за разводами снегавдруг обнаружится следсиних предгорий Казбека,тень золотых эполет,и за стеной глухомани,словно рисунок в альбом,парус проступит в тумане,в том же, еще голубом,и стародавняя темапримет иной оборот…Лермонтов. Облако. Демон.Крыльев упругий полет.И, словно судно к причалув день возвращенья домой,вновь устремится к началусвет фиолетовый мой.