Четверть века назад. Часть 1
Шрифт:
Выбравшись на цыпочкахъ изъ уборной, барышня наша направилась къ комнат Лины.
— Шт! зашукала, идя ей поспшно на встрчу, Глаша, едва успла Ольга отворить дверь, — започивали, кажется!..
Княжна не спала, но она нисколько не жаждала въ эту минуту присутствія Ольги; она не откликнулась.
— Ну, и прекрасно, и не буди, пусть себ спитъ! молвила барышня, отступая въ корридоръ.
Глаша вышла за нею:
— Не знаю только когда имъ переодться потребуется, это когда они сумашедшую изъ себя представлять будутъ, пояснила она смясь, — чтобъ успли. Главное насчетъ цвтовъ. Потому все боле настоящіе. Нашъ учитель (она разумла Факирскаго) съ землемромъ однихъ этихъ васильковъ да маргаритокъ нанесли съ поля копну цлую, такъ это же каждый цвтокъ особо ужь на княжн прикалывать понадобиться…
— Авось и не понадобится! прервала барышня словоохотливую горничную, и безъ дальнйшихъ объясненій побжала, за кулисы.
LXII
Тамъ опять тсно толпилась вся труппа нашихъ любителей, безмолвно и внимательно прислушиваясь къ раздававшимся со сцены голосамъ Гундурова и Надежды едоровны.
— Что идетъ? спросила Ольга, подходя къ одной изъ группъ.
— Идетъ божественнйшій перлъ человческаго творчества, о Розалинда! пустилъ ей напыщенно въ отвтъ стоявшій тутъ Толя Карнауховъ, — идетъ сцена Гамлета съ матерью, и оба они великолпны!..
— Позвольте, господа, позвольте! послышался въ то же время шепотъ торопливо пробиравшагося въ тснот режиссера, — выходъ Тни сейчасъ; позвольте пройти! Тнь! Гд Тнь?
— Здсь я, здсь! отвчалъ голосъ землемра Постникова, только-что успвшаго опять преобразиться въ свой костюмъ призрака, съ его крылатымъ шишакомъ и длинною срою мантіей.
— Пожалуйте, пожалуйте поближе! Господа, mesdames, ради Бога, не высовывайтесь такъ, васъ видно зрителямъ, и пройти вдь нельзя! охрипшимъ и растеряннымъ голосомъ молилъ несчастный режиссеръ, обливаясь потомъ.
А со сцены все рзче и сурове доносились упреки Гамлета матери:
— Гд былъ твой умъ? Гд былъ разсудокъ? Или слпая ты была, когда Въ болото смрадное разврата пала?… Не говори мн о любви: въ твои лта Любовь уму послушною бываетъ… Когда и старость падаетъ такъ страшно, Что жь юности осталось? Страшно, За человка страшно мн!..— Вотъ ужь правда! чуть не громко фыркнула Ольга Елпидифоровна подъ ухо храбраго капитана Ранцева, благодаря которому удалось ей найти удобное мсто впереди, между второю и третьею кулисами.
— Чего-съ? оторопло спросилъ капитанъ.
— Что въ ея годы объ амурахъ давно пора забыть! пояснила боярышня, смло воззрившись при этомъ въ лицо своему обожателю, и тутъ же пустила избока «глазкомъ» на Ашанина, стоявшаго отъ нея въ двухъ шагахъ и неотступно глядвшаго на сцену.
Бдный капитанъ весь покраснлъ отъ воспоминанія, и опустилъ глаза. Ни одинъ мускулъ не дрогнулъ на лиц красавца: онъ будто и не слыхалъ задорныхъ словъ барышни, не замтилъ даже ея сосдства….
«А какъ золъ-то внутренно, какъ золъ!» промолвила она мысленно, и слегка закусила себ губу, не то чтобы не разсмяться этой внутренней его «злости», не то отъ досады что онъ ее наружно не показывалъ.
— О Гамлетъ, Ты очи обратилъ мн внутрь души,говорила между тмъ Надежда едоровна — Гертруда, и съ такимъ задушевнымъ, захватывающимъ выраженіемъ что сама барышня вдругъ вся обратилась во вниманіе:
— И я увидла себя въ такихъ кровавыхъ, Въ такихъ смертельныхъ язвахъ… Нтъ спасенья!..Она и Гундуровъ неслись какъ на тучахъ, на мрачныхъ тучахъ проникавшаго ихъ обоихъ чувства безнадежной скорби и отреченія
— Убійца, Злодй, рабъ, шутъ внчанный, воръ, Укравшій жизнь у брата и его ворону Тихонько утащившій подъ полой, Бродяга… И этому злодю, Стыдъ женщины, супруги, матери забывъ, Могла отдаться ты!..говорилъ онъ ей, задыхаясь отъ внутренняго волненія:
— Ахъ, замолчи! Какъ острые ножи Слова твои мн сердце растерзали! Умолкни, ради Бога, сынъ мой!проговорила она въ отвтъ, простирая къ нему руки поразительно врнымъ движеніемъ тоски и отчаянія, и упала въ кресло, закрывъ себ лицо этими руками.
«Господи! пронеслось въ голов Ашанина, — да изъ нашего представленія дйствительно какая-то трагедія для всхъ насъ вышла!»
И въ первый разъ со вчерашней ночи что-то жуткое, дкое, уколъ совсти по отношенію къ этому бдному, оскорбленному имъ созданію, такъ неожиданно трогательно передающему теперь свою роль Гертруды, примшалось къ поглощавшей его всего до сихъ поръ мысли объ Ольг Акулиной.
Онъ мотнулъ головой и ушелъ изъ кулисы подальше и отъ нея, и отъ этой «растерзанной» матери Гамлета…..
А «трагедія» въ это время грозила принять весьма комическій оборотъ. Изъ кулисы вышла Тнь, сдлала медленно шагъ впередъ, другой… остановилась…
Гамлетъ въ неописанномъ ужас схватилъ себя за голову:
— Спаси меня, закрой меня крылами Сонмъ небожителей святыхъ!.. Чего ты хочешь, образъ благородный? Ты не съ укоромъ ли явился къ сыну За медленность его въ отмщеньи? Говори!— Не позабудь!..
заговорила Тнь, попыталась двинуться еще на шагъ — и не могла. Что-то тамъ, въ кулис, держало ее за край мантіи; мантія эта теперь представляла видъ натянутой острымъ угломъ полы садовой палатки… Режиссеръ, замтивъ, кинулся на земь отрывать ее отъ гвоздя въ дерев кулисы, за который зацпилась она. Но было поздно: неопытный землемръ испуганно обернулся назадъ — взглянуть что его тамъ держитъ, и вмст съ тмъ рванулъ тломъ впередъ. Дешевая матерія плаща не выдержала, и добрая половина его осталась на жертву гвоздю… Черненькій артиллеристъ такъ и покатился со смху въ своемъ кресл. «Шт! шт!» отвчали ему изо всхъ угловъ залы Окончательно растерявшійся Постниковъ замеръ какъ рыба, не слыша суфлера и забывъ все что слдовало ему сказать дале… Такіе эпизоды убійственны для настроенія и актеровъ, и публики… Къ счастію, Гундуровъ былъ такъ возбужденъ ролью что внезапное отупніе Тни смутило его лишь на нсколько секундъ, и перескочивъ чрезъ нсколько фразъ и слдующую за ними реплику королевы, онъ воскликнулъ весьма находчиво измняя слова два въ текст:
— О, не гляди безмолвно такъ и странно! Поколебать мою ршимость можешь ты…Надежда едоровна, въ свою очередь, не сбилась отъ этого, и горячая сцена между сыномъ и матерью пошла тмъ же нервнымъ, лихорадочнымъ, захватывавшимъ зрителей ходомъ… Только злополучная Тнь никакъ не ршалась теперь тронуться съ мста, будто все еще пришпиленная къ своему гвоздю, и только посл троекратнаго отчаяннаго въ своемъ шепот взыванія режиссера изъ кулисы: «Да уходите же, уходите, ради Бога!» двинулась къ выходной двери скорымъ маршемъ, не совсмъ пригожимъ для призрака….
— Онъ совсмъ оконфузился, бдняга, пробормоталъ скороговоркой режиссеръ стоявшему теперь подл него Вальковскому, тревожно слдя за уходившимъ: — того гляди еще споткнется на ходу о ноги Полонія!
Вальковскій ничего не отвтилъ. Онъ глядлъ черне тучи и вслдствіе этого «безобразія» порваннаго плаща Тни, и потому, какъ узналъ онъ сейчасъ, что Офелія охрипла, а сцена сумашествія «похерена»… «Уложили, значитъ, совсмъ спектакль», повторилъ онъ себ подъ носъ въ мрачномъ отчаяніи
Землемръ-Тнь, благополучно миновавъ ноги Полонія, вышелъ въ двери задней декораціи, а оттуда пустился опрометью въ мужскую уборную, гд, сорвавъ шлемъ свой съ головы, кинулся лицомъ внизъ на диванъ и залился горчайшими слезами. Въ ушахъ бднаго молодаго человка невыносимо гудли этотъ чей-то хриплый, раздавшійся между зрителями хохотъ и послдовавшіе вслдъ за нимъ со всхъ сторонъ шт, которыя онъ въ тревог своей объяснялъ не какъ протестъ противъ такого неумстнаго смха, а какъ настоящее шиканье по его адресу… «О, Боже мой, стояло коломъ въ его голов,- попасть въ такой знатный домъ, выйти на сцену предъ такими аристократами, и показать себя имъ такимъ пошлякомъ!..»