Чужого поля ягодка
Шрифт:
…И всё вернулось на место: поросший травой склон надёжно подпирал зад и поддерживал ноги, руки Бена крепко сжимали её, тёплый ночной воздух плыл вокруг, наполненный запахами, звуки веселья ворвались в уши, на арене жонглёры ловко перебрасывались пылающими факелами…
Вздрагивая, она с облегчением вцепилась в Бена. Всё ещё было страшно и холодно, но она знала, что вернулась, и что он тут, и ничего не надо объяснять…
«Господи, ужас какой, — повторяла она, — какой ужас, Господи…» И никак не могла согреться…
Чуть позже, осторожно спрашивая себя, что же случилось, она всё время чувствовала: стоит только вспомнить это состояние изолированности, как оно возникнет вновь, и откуда-то, мерзким ознобом стягивая кожу, словно наносило промозглым сквознячком…
«Вот и не вспоминай, — мрачно посоветовал Бен. — Тебя будто вдруг не стало рядом… а уж холоднющая-то вернулась…»
И стиснул её покрепче.
Праздник был в разгаре, на арене шло представление, трибуны взрывались хохотом. Но для них двоих всё это действие, утратив смысл, происходило словно на экране.
Гийт, сидя чуть выше за спиной Миль, почувствовал порыв ледяного ветра, исходивший от неё — этим порывом взметнуло её волосы и ударило ими в лицо Гийту, как тугим крылом. Заслонив рукой глаза, он нечаянно поймал прядь и, повинуясь внезапному импульсу, быстро вынул нож и прядь эту отхватил, а потом с минуту растерянно сидел и глядел на добычу — прядь оказалась порядочной длины, Миль заметит… Но упрямо решил: ну и что? Обратно же не приделаешь… Спрятал поскорее и взглянул воровато — не видела ли? Но Миль сжалась в объятиях Бена…
И Гийт понял, почуял вдруг, что скоро… совсем скоро… не после двухнедельной Ярмарки, как планировалось, а вот-вот расстанется с ней. И зажмурился от прихватившей тупой боли.
Маленькая мягкая ладошка нежно погладила его по плечу. Гийт, не оборачиваясь, покачал головой, и ладонь легко упорхнула прочь. Ландани растаяла в ночи так же неслышно, как и появилась.
Взошла полная луна, на арене стало ещё светлее, и ещё ярче заблистали клинки, порхавшие, казалось, даже не в руках артистов — но между ними, над ними, вокруг них, сами по себе… Миль честно пыталась смотреть, но веки слипались неудержимо. Несмотря на тёплую ночь и близость Бена, её знобило. Обеспокоенный, Бен наконец поднялся:
«Да предки с ним, с представлением, ты почти спишь», — и Миль не возражала.
Она смутно помнила, как добралась до палатки, где словно провалилась в тёплую, мягкую тьму.
91. С Ярмарки…
С утра Ярмарка вновь загомонила, запестрела. Миль проснулась на плече Бена, повернулась и увидела, что он не спит и вообще — вряд ли много спал в эту ночь.
«Сегодня?» — спросила она, и он кивнул. Да, пора было снова в дорогу.
«Когда?» — взглянула она в его глаза, и он улыбнулся:
«Не прямо сейчас, умыться и позавтракать вполне успеем. Давай одевайся».
«Не припомню, куда я дела одежду…»
«Ещё бы тебе припомнить, не ты же её снимала», — развеселился он.
Напрягшись стрункой, она потянулась, села, скрестив ноги. И не удержалась, заворчала:
«Опять куда-то отправляться… Расставаться с людьми…»
Он протянул ей одежду, пояс с ножом и Гребень. Она вздохнула и принялась причёсываться, раздражённо дёргая Гребнем волосы. Когда она бывала не в духе, достаться могло и любимому артефакту.
«Давай лучше я, — предложил он, не выдержав этакого безобразия, и отобрал у неё Гребень. — Только посиди смирно».
«И в какую сторону полетим?» — в его руках Гребень был послушен и ласков, и она зажмурилась, нежась.
«Ещё не решил. Есть идеи?»
«Никаких. Флайер вызовем прямо сюда?»
«Чтобы попугать почтенную публику? …Сказал же — сиди смирно… Да и Горное Племя незачем компрометировать. И лишний раз светиться тоже ни к чему».
«Ох, и достал меня этот Контроль… — продолжала она ворчать — классическая «сова», она ещё ни одному утру не простила, что оно начинается так рано — сразу после короткой ночи. — Когда-нибудь я ему всё-о припомню…»
«Тихо-тихо, угомонись-ка…»
Лёгкие длинные пряди в его руках быстро становились гладкими и послушными. Вот они уже все расчёсаны, осталось заплести… А это что за… Справа часть волос срезана примерно с середины длины. А ведь вчера утром с её волосами всё было в порядке. И вообще — если б кто-то приблизился к Миль, пока он за ней присматривал, он бы знал. Единственное время, когда он слегка отвлёкся, приходилось на вечернее представление. Значит, кто-то из воинов. Или… сам Гийт? Сказать ли Миль или уж не стоит?
И тут она оглянулась, ища его глаза:
«Ты тоже чувствуешь?»
«Что?»
«Кто-то рядом».
«Ничего… — но уже и сам ощутил чьё-то бестелесное присутствие. Кто-то очень аккуратно, будто и не дыша, стараясь ни в коем случае не привлечь внимания, потаённо витал совсем близко, слыша и видя, но деликатно не слушая и не глядя… Просто робко грелся душой… Бен догадывался, чьё это менто, потому что не могло оно скрыть такую знакомую печаль и нежность, бесконечную горькую нежность… Прикрыв глаза, Бен тронул укороченную прядь и внутренним зрением будто наяву увидел недостающую часть волос, сжимаемую рукой с металлическим отливом кожи.
Короткое умывание у речки под ненавязчивым присмотром — и приглашение к костру Горного Вождя, завтрак — недолгий, почти символический, больше похожий на поминки: несмотря на ярмарочное изобилие, никому из троих кусок в горло так и не пошёл. Прихлёбывая вкусный горячий чай с дымком, молча переглядывались до тех пор, пока Гийт не спросил:
— Вы ведь скоро уходите, я прав?
Бен кивнул и выдохнул:
— Даже и не уходим — улетаем. Сегодня, Гийт. Флайер ждёт в ухоронке. Извини, что вот так, вдруг. Спасибо и всё такое…
Гийт скупо улыбнулся:
— И почему я не удивлён… Ну, тогда вы, по крайней мере, отправитесь в путь с хорошими припасами… И с небольшими подарками — на удачу, — он махнул рукой — к костру принесли сумку, из недр её Гийт извлёк нечто длинное, переливавшееся у него в руках чёрным и серебряным.
— Эти пояса послужат вам защитой и пропуском, по крайней мере, на нашем континенте. Позвольте мне лично застегнуть их.
Что и было проделано на глазах у незаметно собравшихся вокруг горцев.