Чтение онлайн

Мария Николаевна достала из-под письменного стола чемоданчик и открыла замки.

– Я сам, Манек, - сказал Полбин, - дай-ка.

Он быстро проверил содержимое чемодана, аккуратно, чтобы не помялась, положил гимнастерку. Полотенце с вышитыми в уголке инициалами "И. П." лежало тут же. Книги? Книг хочется взять побольше. Конечно, самые необходимые, специальные. Не может быть, чтоб там не нашлось времени для чтения - в нелетную погоду, например. А где это "там"?

Он хотел попросить Машу, чтобы она достала с полки книгу Лапчинского по тактике авиации, но, посмотрев на жену, не произнес ни слова.

Мария Николаевна стояла лицом к окну, задумчиво смотрела в черноту ночи и тихо говорила:

Сокол ты наш сизокрылый,

Куда ж ты от нас улетел?

Некрасов! Сколько лет не вспоминались эти стихи! Пожалуй, с тех пор, как он прочел их в черниговской квартире Пашковых. Почти семь лет. Но у Некрасова, помнится, сказано: "Голубчик ты наш..."

– Манек, первая строчка не так...

Будто не слыша, Мария Николаевна закончила:

Пригожеством, ростом и силой

Ты ровни себе не имел...

Он вскочил, взял жену за плечи и повернул к себе. В ее глазах стояли слезы.

– Манечка, родная, не надо, - заговорил он, целуя ее губы, щеки.
– Не надо грустных стихов. Они ведь, как тогда сказала Антонина, написаны в прошлом столетии...

Она улыбнулась, не вытирая слез:

– Я тебя первый раз на войну провожаю. И не знаю, сколько еще придется. Можно мне немножко погрустить?

Глава IV

На карте этот участок земли окрашен в желтый цвет - цвет пустыни. Голубым пятном удлиненной формы, вытянутым с севера на юг, выделяется на этом однообразном, безрадостном фоне озеро. К нему присоединена тонкая, извилистая голубая нить - река.

Озеро называется Буир-Нур, а река, в него впадающая, - Халхин-Гол.

На карте нет только одного: солнца. Оно жжет немилосердно от зари до заката. Едва только выглянет из-за горизонта раскаленный шар, как от ночной прохлады не остается и следа. Будто открывается дверца гигантской печи, и горячая волна, хлынув, растекается по земле. Никнут жесткие степные травы; как сухие лишаи, блестят под солнечными лучами частые пятна солончаков; нагретый воздух колеблется зыбким маревом, и если посмотреть на стоящие вдали самолеты, то кажется, что они плывут по неглубокой воде.

Аэродромы скоростников и тяжелых бомбардировщиков расположены по соседству. Над степью здесь поднимается холм с очень широким, в несколько километров, основанием. Вершина его ровно срезана и образует гладкую, как стол, поверхность. На этой просторной площадке целый день сонно стоят накаленные солнцем четырехмоторные гиганты ТБ. Они летают ночью.

В низине, там, где сходит на нет пологий скат холма, - аэродром скоростных бомбардировщиков. СБ летают днем, и поэтому на аэродроме жизнь не затихает ни на минуту. Вдоль стоянок медленно передвигаются пузатые, налитые бензином заправщики с закинутыми на круглые спины шлангами. Автостартеры на полуторках переезжают от самолета к самолету, сцепляясь своими длинными хоботами с храповиками винтов. Запустив мотор, стартер быстро, будто в испуге, откатывается назад...

Во время короткой передышки Полбин сидел в тени крыла самолета и, отбиваясь от назойливых комаров, тучами висевших в воздухе, читал красноармейскую газету. На первой странице, под заголовком, крупным шрифтом в три строки был напечатан призыв подписываться на Государственный заем третьей пятилетки. Постановление Совета Народных Комиссаров о выпуске займа было помещено в левом верхнем углу листа, над сводкой из района боевых действий за тридцать первое июля и второе августа.

Полбин перевернул страницу фронтовой двухполоски. Еще одно постановление Совнаркома и ЦК ВКП (б) "О приусадебных участках рабочих и служащих, сельских учителей, агрономов". Под этим рубрика "За рубежом" и тревожный крупный заголовок: "Переброска германских войск к французской границе".

Подошел Пашкин, заглянул через плечо в газету.

– Мир и война, - сказал он, вытирая смоченной в бензине паклей руки и шею от комаров.
– А мир все же сверху...

Полбин поднялся с ящика.

– Готово, Егорыч?
– спросил он.

– Порядок. Маленький, вот такой осколочек в радиаторе сидел. Я его аккуратно выковырял... Да вот он здесь где-то...

Пашкин пошел под другое крыло и стал шарить ногой по траве, стараясь в то же время не выходить из тени на солнце.

– Не надо, - улыбнувшись, сказал Полбин.
– Если я все осколки на память собирать буду, то Виктор меня вопросами замучает: "Папа, а этот куда попал?" Объясняй потом.

– И то верно, - согласился Пашкин.
– Не зубы, чтоб их в коробочку складывать. А некоторые собирают. Глупистика.

В самом деле, осколков можно было набрать уже много. В редком вылете обходилось без пробоин, а семнадцать боевых вылетов все-таки не шутка. Семнадцать раз над зенитками японцев, семнадцать раз под угрозой атаки злых, как комары, вражеских истребителей.

Впечатления от первого вылета уже потускнели в памяти; заслоненный последующими, иной раз трудными, он казался далеким и совсем не страшным. Ну, похлопали с далекой земли зенитки, рассыпали в небе кучу белых, рвущихся шариков. Не верилось, что от столкновения с таким шариком самолет может разлететься в щепки или рухнуть на землю с отбитым крылом. То ли японцы стреляли не метко, то ли помогал противозенитный маневр по курсу, но разрывы снарядов все время оставались сзади или в стороне. Эскадрилья вернулась в полном составе. Пришли на свой аэродром четким строем, как бывало с учебного задания. А задание было совсем не учебным. Позже пехота донесла, что СБ разбили переправу японцев, и благодарила летчиков за помощь. Сердце Полбина наполнилось радостью первой боевой удачи. А с ней пришла и вера в то, что и дальше так будет, просто иначе быть не может.

За все семнадцать вылетов эскадрилья не потеряла ни одного самолета. Только стрелок-радист у Пасхина был ранен, но и он скоро вернулся в строй.

– Кажется, за вами, товарищ командир, - сказал Пашкин, указав кивком на красноармейца-посыльного, который отделился от штабной юрты и шел по выгоревшей траве, размахивая руками над головой: донимали комары.

– Должно быть.
– ответил Полбин.
– Достается этим посыльным, надо пойти навстречу.

Солдат увидел Полбина и остановился. Потом повернулся и почти побежал к юрте.

Бурмистров сидел над картой. На желто-коричневом листе, как большая клякса синих чернил, выделилось озеро Буир-Нур.

– Скорый ты, - сказал он Полбину, расстегивая еще две пуговицы на гимнастерке и открывая поросшую золотистыми волосами грудь.
– Мы с комиссаром и подумать не успели, - он кивнул на Ююкина, сидевшего на раскладной полотняной кровати.

– Я слушаю, товарищ майор, - произнес Полбин, плотнее прикрывая полог юрты.

– Иди сюда. Тут нужно ударить по скоплению. И поточнее. Михаил Анисимович, - он снова кивком головы указал на комиссара, - считает, что ты точнее всех бьешь. Пока это действительно так... Ну, смотри.

Толстым пальцем веснушчатой руки он стал водить по карте. Полбин отыскал цель у себя на планшете и начал делать пометки на полях своей карты.

– Имей в виду, истребителей не будет, - говорил Бурмистров.
– Значит, придется итти не ниже чем на пяти тысячах. Японцы на этой высоте уже задыхаются...

– Строй поплотнее держите, - вставил Ююкин.

– Правильно. Смотри, чтоб не отставали на разворотах. Пресняка поставь где-нибудь в середине. Он у тебя парень с ветерком в голове, зазевается, а его и срубят.