Чтение онлайн

– Снял, - ответил Гусенко.
– И, видать, резец на большой угол был поставлен. Синицын меня чуть с ног не сшиб. Только отдувался, будто двадцать стаканов чаю выпил.

– Я знаю, за что его, - сказал Белаш и вдруг быстро вскочил на ноги: что-то треснуло под ним в планшете. Вытащив две половинки сломанного карандаша, он сокрушенно покачал головой. Потом торопливо достал из планшета навигационную линейку, алюминиевый ветрочет с целлулоидным ползунком, осмотрел их.

– А ты, Петя, садись на травку, - язвительно заметил Панин.
– Штаны, конечно, тоже табельное имущество, но если в полете выяснится, что у тебя линейка на две части распалась, посвистишь с расчетами.

– Цела линейка-то...

– Значит, повезло. Так за что его, говоришь?

Белаш расстелил на траве измятый носовой платок, уселся и показал обломки карандаша:

– Вот за это самое.

– Не понимаю, - сказал Панин.

Гусенко догадался:

– За неисправность материальной части. Так?

Белаш кивнул.

– Точно. У него левая амортстойка шасси дала трещину. Утром он это узнал, а доложил командиру полка только вечером. Тут как раз командир корпуса нагрянул. Вызвал его к себе и спрашивает: "Почему?" Синицын отвечает: "Все равно, - говорит, - в бой сейчас каждый день не летаем, а для учебных полетов ее и завтра можно подготовить. У нас по расписанию полеты завтра".

– Ну, ну?
– торопил Панин.

– Ну и дал ему командир на всю железку. "Ты же, - говорит, - боеготовность корпуса срываешь! Развращаешь молодняк! Грань между учебными и боевыми полетами проводишь! Забываешь, что на фронте находишься..." И еще в таком роде.

– А ты как, Петя, считаешь, - серьезно сказал Гусенко.
– Зря, что ли, Синицын получил?

– Нет, не зря, думаю.

– Без всяких "думаю" правильно. А если сомневаешься, так, значит, и тебя Синицын развращает.

Белаш вспыхнул, но его опередил Панин:

– Ты сказал, что Полбин для любимчиков наград не жалеет. Синицын с ним еще в дивизии служил, они вместе воевали. Я знаю, что Полбин только месяц дивизией командовал, а Синицына орденом наградил.

– Значит, заслужил. А теперь разленился и совсем другое получает. Командир наш "сачков" не любит, вот что.

– Справедливый, - поддержал Гусенко.
– А главное - боевой. Видал: сам полковник, а замполит и начштаба генералы. Не каждому полковнику такой корпус дадут.

– Он Герой Советского Союза...
– тихо сказал Белаш.

– Вот я и говорю - настоящий герой. И если Панин орден получит за разведку - значит, стоило дать.

– А я разве против?
– надулся Белаш.
– Да что это вы меня к стенке прижали? На одного лейтенанта два старших - конечно, сдюжите.

– Не собираемся тебя прижимать, - сказал Панин.
– Нам немца сдюжить надо.

Белаш совсем разобиделся.

– Вам? А мне что? Не надо - так по-вашему?

– Не говори ерунды, Петя, - сказал Гусенко.
– Все пойдем. И до этого недалеко...

Белаш сорвал ромашку и начал по одному выдергивать нежные лепестки, приговаривая:

– Прилетит - не прилетит. Прилетит - не прилетит...

Гусенко с минуту очень серьезно следил взглядом за пальцами Белаша, потом легким ударом снизу вышиб ромашку из его рук.

– А ты все-таки развращен, Петя. Лучше на часы посмотри. Вот!

– Ну и что?
– черные глаза Белаша стали круглыми.
– Без пяти. Сказано было - построение в восемь, а сигнала еще нет. Значит, не прилетел.

– Он сейчас в дивизии Рубакина, - оглянулся через плечо Панин.
– У них учения сегодня в пять утра начались.

– Ничего не у Рубакина. Вот он!

Гусенко бросил ромашку и рывком встал на ноги. Над лесом показался У-2. Он летел на небольшой высоте, с запада, и ветер относил звук его мотора. В воздухе беззвучно кренились две тонкие черточки. Колеса шасси издали казались подвешенными на коротких паутинках.

Гусенко, Панин и Белаш быстрым шагом пошли по кустарнику к землянке командного пункта. Туда со всех концов спешили летчики. Общее построение личного состава было назначено на восемь часов.

Полбин посадил самолет и подрулил к командному пункту.

Навстречу вышли командир авиационной дивизии полковник Дробыш и командир полка майор Пчелинцев.

Полбин выслушал доклад у самолета, держа в руках кожаные перчатки. Потом снял шлем, достал из кабины У-2 фуражку с голубым околышем, надвинул ее на глаза и пошел к штабу на полшага впереди Дробыша и Пчелинцева.

Летчики стояли в положении "вольно" под деревьями в ста метрах от землянки.

– Может, боевой вылет монтируется?
– вполголоса спросил Белаш своего соседа, старшего лейтенанта Синицына.

– Дождешься, - хмуро ответил тот.
– Откроется академия на целый день. Повторение пройденного...

– Летать тоже будем, - не унимался Белаш.
– Вон технари бомбы подвешивают.

– Это разве полеты? По кругу да по кругу. Ты мне дай по настоящему дзоту гвоздануть.

– Дождешься!
– сказал другой сосед Синицына, лейтенант Плотников. Из-под шлема у него выбивался клок вьющихся светлых волос, зачесанных на висок.

Синицын недружелюбно взглянул на него и промолчал.

Плотников говорил с ним, не поворачивая головы, глаза его, добродушно-ласковые, прикрытые выгоревшими на солнце длинными ресницами, были устремлены на пыльный проселок.

– Можно и другого дождаться, - продолжал он, как бы рассуждая сам с собой.
– Спросит пехота по радио: "Что за мазила там у вас, правый ведомый? Бьет по дзоту, а летит в болото... Мне лягушат незачем стращать, мне надо немцев бить! Взялись помотать, так помогайте!"

Намек был очень прозрачен. Синицын зашипел от злости, но тут раздалось:

– Смирно! Равнение направо!

Все вытянулись н повернули головы. Полбин поздоровался с летчиками, послушал, наклонив голову набок, как лесное эхо повторило дружный ответ, и спросил:

– Ко мне как к командиру корпуса вопросы есть?

Молчание. Неподалеку в строгих позах стояли Дробыш и Пчелинцев. Дробыш был маленького роста, рядом с широкогрудым командиром полка он казался щуплым. Фуражка у него, как у Полбина, была низко опущена на лоб, прикрывая глаза от солнца.

Белаш знал, что вопрос Полбина остается без ответа не потому, что летчиков стесняет присутствие непосредственных начальников. Каждый раз, прилетая в полк, - а прилетал он, начиная с мая, почти ежедневно (когда только успевал побывать на аэродромах других полков!) - Полбин задавал этот вопрос и подробно, обстоятельно отвечал летчикам, если кто-либо интересовался боевой работой соседних подразделений, ближайшими перспективами учебы... Но сегодня все молчали, даже Синицын, обычно спрашивавший: