Чтение онлайн

— Как же вы так? Сегодня там такая каша! Успевайте, успевайте, Иван Михайлович.

Через десять минут он задумчиво доел завтрак и запил все брусничным киселем.

Зашел в аудиторию, ловко приземлился в кресло и, начиная с «Я», стал проверять наличие присутствующих. Где-то на «Л» Бегленко вдруг запнулся, обнаружив, что в группе у него в этом году всего две девушки.

— Ну что, Анастасия, Ольга, повезло вам, среди кавалеров будете учиться.

— Да вы вроде тоже не среди мужчин работаете, Иван Михайлович.

Иван Михайлович покраснел.

— Приступим к занятию, Настя, верно?

— Верно, но я предпочитаю, чтоб меня называли Настасьей.

Иван Михайлович поправил узелок на галстуке и продолжил:

— Итак, первый курс, поскольку вы все имеете разный уровень подготовки, я бы хотел вернуться к концу школьной программы.

— А может, нам и палочки для счета достать?

— Можете достать, Настасья, если ваши дела так плохи.

Иван Михайлович еще раз поправил галстук и приступил к дробям.

На протяжении всей лекции он то ослаблял галстук, то затягивал его плотнее и в итоге совсем его снял.

В ночь с первого на второе сентября Бегленко не спалось, а когда наконец он засыпал, то начинал повторять «палочки, палочки» и бесконечно искать галстук на белой ночной майке. Наутро он, шаркая пушистыми тапочками, подошел к зеркалу, приподнял веко и обнаружил под ним десятки невыспавшихся капилляров. «Ну, нахальная рыжая, еще поглядим на тебя во время сессии».

Вооружившись преподавательской смелостью, решительный Иван Михайлович вошел в аудиторию. Все было как вчера, только Настя сегодня предпочла повторению теорем чтение Набокова. В течение полутора часов Бегленко прохаживался от доски к ее парте и в итоге, не выдержав, обратился к ней:

— Настасья, вам с нами совсем не интересно, принести сборник второго уровня?

— Нет, спасибо, Иван Михайлович, повторение — мать учения.

Остаток лекции Настя увлеченно переворачивала страницы и периодически по-детски неловко убирала вьющиеся рыжие пряди с лица.

— Настасья, вы совсем не смотрите на доску, вам что-то непонятно? Спрашивайте меня.

— Спрошу, Иван Михайлович, мне кажется, еще не раз спрошу.

Бегленко опустил разрумянившееся лицо и продолжил занятие.

После пары Бегленко конфузливо остановил Настю: «Настасья Мухина, зайдите потом ко мне в деканат».

Спустя пять часов в деканат ворвалась Мухина. Дожевывая булку, она закрыла дверь.

— Я пришла, Иван Михайлович.

— Что ж, это хорошо… Настасья, я не знаю, как на других, но на моей лекции вы совсем не слушаете. В чем дело?

— А как вы думаете, Иван Михайлович, в чем?

Рыжая прядка волос вдруг рассыпалась по щеке.

— Ну… ты, наверное, материал еще не освоила, приходи, что ли, ко мне завтра. Позанимаемся. Дам тебе интересные книги, которых нет в библиотеке, у меня, например, Лобачевский есть, «Воображаемая геометрия», хочешь?

— Да.

— Ну, вот и приходи.

На следующий день вечером, когда жена Ивана Михайловича была отправлена в срочном порядке на дачу, Настасья пришла в гости к Бегленко. Дрожащими пальцами с отросшими по невниманию ногтями он разорвал конфетную обертку и заварил травяной чай. Вылавливая плавающие соломинки, он нервически ерзал на стуле и вскакивал, когда на площадке раздавался звук шагов.

— Любите донник, Настасья?

— А что это?

— Это то, что мы с вами сейчас пьем.

— Ну, пока мне нравится.

— Душица еще свежая есть, если захотите.

Настя закрыла рот ладонями, сдерживая смех, и окунула в желтоватый раствор конфету.

— Так это все глупо, Иван Михайлович!

От неожиданности Бегленко встал.

— Что? Что глупо, Настя?

— Иван Михайлович, Наста-а-асья!

— Да, прости, Настасья, что глупо?

— А пойдемте в комнату! У вас фотографий, наверное, много. Покажете?

Всю неделю Настя брала и возвращала Бегленко книги. На занятиях по математике она теперь почти не появлялась, а когда появлялась, то открывала маленькие томики Шекспира и с загадочной улыбкой изредка взглядывала на доску.

Каждый вечер она поглощала шоколадные фигурки вместе с занимательными историями о первых влюбленностях Ивана Михайловича и все удобнее устраивалась на жаккардовом диванчике среди алых подушек.

К среде дача Ивана Михайловича была убрана, и на кухне опять появилась супруга, окутанная кухонными ароматами. С ее приездом встречи Бегленко с Настасьей перенеслись в индустриальные райончики Москвы, и с каждым свиданием теплотрассы становились все роднее, а дым заводов даже придал трагичности их роману.

— Мой первый поцелуй произошел в семнадцать лет…

— Ух ты, как поздно-то!

— Да, позже, чем у ребят из двора, зато это было откликом настоящих чувств.

— И где? Где-нибудь в подъезде?

— Нет, ну что ты! Мы были в экспедиции с классом, ходили в горы и там, среди скользких промерзлых камней, я ее поцеловал.

— А что за девочка была, красивая?

— Не то слово! Зеленоглазая, с такой славной привычкой поправлять волосы. Я, когда с ней разговаривал, всегда следил за движениями ее пальцев.

— Романтика!

— Да, тогда я даже думал, что на ней женюсь.

Настя с усмешкой посмотрела на зацветший красным нос Бегленко и поцеловала его в третью от седых бровей морщинку.

— Чего ж не женился, Ромео?

— Рано слишком было, семнадцать лет, куда там!

— Рациональный подход?

— А как иначе.

— Тогда не любил, значит.

— Ничего это не значит.

Бегленко молча быстро расстегнул Настасьину болоньевую куртку.

Проходили недели. Стекловата труб, на которую ежедневно клался портфель Ивана Михайловича, все больше протиралась и уже к Новому году в некоторых местах совсем разлетелась, смешавшись с крупными рифлеными хлопьями снега.

Первого января Бегленко решился, закончив росписи в ведомостях, запереть Настю в кабинете и открыть ей все изводящие его мысли:

— Настасья, девонька моя, я, я… я понял, что не люблю свою жену. Встреча с тобой — это рок, я люблю тебя.

— Ты дурак?

— Я? Я? Да, я бешеный и влюбленный мужчина! Настась, а хочешь, прямо сейчас подадим заявление?!

— Точно дурак.

— Показать тебе, что ты со мной сделала? Сейчас возьму и выкину вот эти вот книги?!

Он схватил портфель, из которого выпали две бордовые методички, и запустил им в голубя.