Чтение онлайн

— Ну как? Ты это видела? Я люблю тебя, Настасья!

— Слушай, я домой, пока ты не порвал свой паспорт.

Иван Михайлович поднял портфель, обтер его темным уголком носового платка и пошел следом за возлюбленной.

— Настасья, подожди! Насть, у меня печень закололо бежать за тобой! Стой!

Настасья, не оборачиваясь, догнала уходящий троллейбус, вскочила на ступеньку и подчинилась двери, впихнувшей ее в репродукцию «Похороны сардинки» Франсиско Гойи.

В течение ночи Бегленко то взбивал подушку, то пил теплое молоко, как учила его мама в детские редкие часы бессонницы. Утро он встретил на балконе, наблюдая за тем, как в доме напротив мужчина в красных плавках обдирает обои. Звуки шпателя разносились по всей улице, и, когда у Бегленко уже не осталось сил с ними бороться, он вышел на балкон. За собою он вытащил кудрявый телефонный провод и уселся на полу звонить Настасье.

— Але! Але! Я понял, Настя!.. Прости, Настасья то есть, ты боишься моей жены, да?

Ответа не последовало, и Бегленко тут же вбежал в кухню, зачесывая волосы:

— Не хочу сегодня каши на завтрак!

— Заболел никак?

— Да! Я люблю другую.

Супруга бросила кастрюлю с кашей в раковину и побежала в ванную.

— Мне умыться надо, слышишь? — крикнул ей Бегленко.

Спустя сорок минут на холодильнике появилась записка:

«Ванечка, я всё обдумала. Это твоя жизнь, тебе решать, только помни, умоляю, что я не смогу без тебя. Рвешь ты мою душу на мелкие кусочки. Вань, я твоя, но только душой, тела наши теперь в раздоре. Не жить нам больше с тобой одной жизнью! Ты причинил мне боль, Ваня. Прощай.

Забыла еще: раз уж каша испорчена, поешь вчерашнюю, только убери в холодильник, а то прокиснет».

Дочитав записку, Бегленко опрыскался духами и понесся к Насте. На пороге его встретил зевающий студент в пятнистых шортах.

— Ой! Здрасте, Иван Михалыч!

— Настю Мухину позови.

— А она спит еще.

Настя с распушенной копной волос появилась позади.

— Что еще, Иван Михайлович?

— Так… как это…

— А вот так.

Дверь закрылась. Полтора часа Бегленко просидел на лестничной площадке, то поглаживая, то выдергивая лепестки герани, непричастно стоящей на подоконнике, и все повторял: «Наста-а-асья, ну что же ты делаешь? За что? Я же с женой ради тебя…»

Следующий семестр начался с брызг и всплесков и бурного обсуждения студентами слухов о нелепой смерти Грымзы. Кто-то говорил, что произошел обрыв стрелового каната недалеко от районных теплотрасс и стрела упала прямо на него, кто-то добавлял: «Он сутки пролежал в снегу живой, но были праздничные выходные и никого, кроме голодных собак, рядом не было».

Из желтых домов доносились вопли. Колючка по периметру, «реснички» на небольших окошках. С внешней стороны — серая обрюзглая стена, со двора — серая обоссанная.

Молоденький конвоир смотрел в камеру и ломаной зубочисткой счищал с ногтей куриную кожицу. Он слушал вопли роженицы и сам периодически постанывал, когда деревянный кончик соскальзывал и зацеплял заусеницы.

Вскоре, когда «мамочка» разродится, он собирался запихнуть ее в автозак и вернуть в общую камеру. Затем взять следующую и проделать все то же самое: надеть на нее наручники, пристегнуть к гинекологическому креслу и уйти обратно к себе в будку слушать очередные вопли и доедать курицу.

Еще год назад Степашка вскрывал животы лягушкам. В маленькой лаборатории он расправлял им конечности, погружал в ванночку и, оттянув пинцетом брюхо, надрезал его скальпелем. А теперь он, выпускник института, стал врачом медчасти колонии строгого и особого режима.

Успели побывать у него всякие: и с ожогами на полрожи, и те, кто пытался косить от работы, запихнув в глотку толстенный гвоздь. Степаша научился оперировать и тех и других, прощаться и с теми и с другими.

В то утро Степаша приехал на работу поздно. По дороге его догнал серый автозак с обгаженным кузовом, с комами грязи по всему его периметру и толстенными от глины колесами. Тут же из машины вылез высокий конвоир. Потирая глаза, он тащил очередную роженицу. «Давай, мамочка, иди уже!» Тощая, да к тому же в своем длинном зеленом плаще Ира походила на саранчу. Согнутые в коленях сухощавые ноги запинались о землю, разгибались и вышагивали вперед. «Давай!»

— Степан Степаныч, вот эта сразу из бани.

— Веди-веди.

— Вытащили ее с душа и к вам сразу.

— Веди, говорю.

Баня здесь была занятием долгожданным. Громкое объявление сгоняло в табун всех зеков, гнало их по длинным коридорам, затем раздевало догола и вталкивало под кипяток. Тошнотный, мерзкий запах растекался по всей душевой, а затем по полу начинали скользить бурые обмылки. Эти моменты можно было сравнить с перерождением и новой жизнью. Пускай недолгой, всего в двадцать минут, но после такого не жалко было и умереть.

Хрустнул замок, Степашка застыл в ожидании. Ира стянула плащ, затем развязала узел, сняла шаль, съежилась и присела на стул.

— Гражданин начальник, я не успела домыться, холодной не было, а тут еще эти схватки…

— К чему это вы?

— Грязная. Грязная я. Одежда вся…

Не успев закончить фразу, Ира скрючилась и застонала.

— Дышите, мамочка, глубоко дышите.

Лязганье шпингалетов предупредило приход конвоира. В комнату вошел высокий человек, шустро потирая макушку, он что-то бубнил и глядел в пол.

— Вы, это, Степан Степаныч, вы позовите меня потом, кликните. А то я тут отошел на минутку. Она ж долго тут будет: пока разродится, пока чё…

— Позову.

— Ой, вонь какая от нее. Парашей за километр прет.

Ира крепко сжала колени и уставилась на доктора.

— Иди отсюда, сказал, позову. А ты ложись давай на кушетку, как звать, живот когда опустился?

— Ирина. Два дня назад. Вы верьте мне, я-то знаю, я рожала уже.

Через двадцать часов, когда Степашка мастерски извлек предлежащего плечиком младенца и избавился от последа, Ира выпрямила сухощавые ноги и потянулась к доктору.

— Дайте, я буду кормить сыночка.

Степаша взял младенчика на руки и стал мерно, в такт каждому слову, его укачивать.

— Не положено, мамочка. Ради бога простите, но не положено. Сейчас конвоир за вами явится, мне его уже звать надо.

— Дайте мне его! Дайте мне сына!

— Тихо! На минутку. Быстро. Покормить все равно не успеешь, подержи хоть.

Первое, что увидела Ира, полгода назад прибыв в камеру, — железные чаны с объедками. На донышках копошение и вьющиеся хвосты крыс, огибающие окружность дна.

Их ежедневно привозили на скрипучей тележке, она катилась по продолу и оставляла их вместе с баландой. Затем тележка пустела и медленно, будто с больным и натужным хрипом, двигалась на свободу.

Для тех, кто сидел здесь уже не первый год, возня эта, скрип и даже решетки стали привычными. Им хватило желтой «царапины» дневного света, чтобы свыкнуться и понять — такова разновидность жизни, она есть, но она чуть у'же. Они слюбились с липкими от пота подушками, слюбились с парашей, что периодически с дуновением ветра выдыхала у них в камере, они спокойно смотрели на себя в язвах.