Чтение онлайн

– Поп... А зачем мне поп?

– Причаститься, - сказал князь Волконский, который был с ним в это время.
– Исповедоваться.

– Я, что, уже помираю?
– он попытался улыбнуться, но снова почувствовал, что в груди что-то сжимается, воздуха отчаянно не хватает.
– Ох, плохо...

Ему помогли сесть в постели. Дышать князю вроде бы стало полегче.

– Гони попа взашей, тёзка, - сказал он тихо Волконскому.
– Мы ещё повоюем. Где братик Миша?

– Уехал в армию ещё до твоего приезда, - отвечал заместитель Кристофа.

– Что там с Пруссией?

– Всё плохо, - признался Волконский, не умеющий врать, даже тогда, когда это нужно.

– Я поеду туда. Они меня ждут, - решительно произнёс Долгоруков и даже попытался встать с кровати. Но от слабости не смог и ног на пол опустить.
– Чёрт... Что такое со мной?

Он закашлялся и вновь понял, что задыхается. Кровь хлынула горлом и запачкала наволочку вместе с краем пододеяльника.

– Может быть, всё-таки позвать священника?
– предложил его товарищ.
– Говорят, после причастия выздоравливают.

– Не... Христофора позови, - прохрипел князь Пётр.

...Вскоре Кристоф молча приблизился к постели больного. Лицо Долгорукова сделалось худым и острым, смерть уже отбрасывала на него свою тень.

Больной сделал знак Волконскому и всем слугам уйти.

– Добей меня, - прошептал он Ливену.

Граф промолчал. Эти дни он долго спорил с женой, которая, не зная ничего о Пяти Словах, но будучи в курсе объявленной войны между ним и его бывшим другом, хладнокровно говорила, что нужно воспользоваться ситуацией и отравить Долгорукова, пока он болеет. Она даже передала какой-то яд, изобретённый Фитингофом лично - как понял Кристоф, для масонских целей. Называлось это вещество "Рассветный сон" и приносило безболезненную, милосердную смерть, вызванную расслаблением сердечной мышцы. Ещё лучше, чем цианид.

Видя, как мучается Долгоруков, как он задыхается, горит в страшном жару, кашляет кровью, смешанной с гноем, стонет в бреду, страдает от болей в груди, граф периодически думал - а не сжалиться ли над своей жертвой? Он и так опасно болен; его смерть не вызовет никаких подозрений. А только принесёт покой.

– Я умираю. Мне очень больно, - сказал князь, глядя на постельное белье, испачканное вытекшей из его лёгких кровью.
– И это ты меня убил. Как - не знаю. Довершай же дело.

Ливен взял истончившуюся руку человека, который когда-то был его другом и союзником.

– Тебе нужно причаститься, - прошептал он, наконец.

Князь слабо покачал головой. Лёгкая улыбка заиграла на его обескровленных, растрескавшихся губах.

– Ты ещё можешь выздороветь, Пьер, - проговорил Кристоф. Он, в отличие от своего заместителя, иногда мог лгать во спасение.

– Не ври, - князь снова сполз на подушки; похоже, у него опять открылся бред.

– Я болел одновременно тифом и воспалением лёгких в шестнадцать лет и не помер. Ничего особо страшного с тобой не происходит, - пытался обнадёжить его граф, сам не понимая, зачем он это делает. "Говорят, крокодилы льют слезы, поедая свою добычу. Вот и я таков", - подумал он.

– Ты моя Смерть, - слабо прошептал Долгоруков.
– И ты пришёл.

– Ты меня позвал, вот я и пришёл, - сказал граф.

– И я твой. Забери же меня.

Эти слова подействовали на графа. "Проклятье всегда падает на голову проклинающего. Я так и так убийца. Но могу оказать милость", - пришла ему в голову мысль.

Ливен перекрестил его, прошептал Vater Unser. Потом вынул чёрный гранёный флакон. Отсыпал два кристалла вещества в стакан с водой, стоявший на прикроватном столике. Яд быстро растворился. Фитингоф всё же своё дело знал. Вещество не издавало ни малейшего запаха и, наверное, не имело никакого вкуса.

Потом он дал выпить эту воду князю Петру. Тот жадно осушил стакан. Кристоф спрятал обратно яд.

– Спасибо, друг мой, - прошептал больной и из последних сил бросил стакан на пол. Стекло с жалостливым звоном вдребезги разбилось о паркет.

"Рассветный сон" действовал не сразу, насколько знал Ливен. Где-то через час наступает паралич всех жизненно важных органов, и человек тихо и спокойно умирает, ничего не чувствуя.

Больной закрыл глаза и уснул с блаженной улыбкой на губах.

– Спи спокойно, - вздохнул Кристоф и вышел за дверь.

– Как он?
– спросил его Волконский.

– Отдыхает.

– Мне показалось, ему стало получше.

– Да. Теперь ему очень хорошо, - Ливен посмотрел своему заместителю прямо в глаза.
– И будет ещё лучше.

– Что там упало?

– Ах, это бокал разбился. Не удержал в руках, - сказал Кристоф как можно более легкомысленно.
– Надо бы слуг позвать, чтобы подмели пол.

Через четыре часа камердинер Пьера Долгорукова обнаружил, что его господин спит как-то слишком тихо и спокойно. Потрогал его - а тот уже холодный - и выбежал с воплями из комнаты.

Князь скончался, не дожив одиннадцати дней до своего двадцатидевятилетия. Государь очень расстроился из-за смерти своего приближённого. Он отменил празднование своего дня рождения и на три дня закрылся в своих покоях, никого не принимая. Страшно, когда умирают ровесники. Ещё страшнее, когда они умирают от таких, казалось бы, пустяков. Одна простуда может сжечь тебя в шесть дней - и всё. Смерть князя вызвала в свете определённые разговоры, но никто не сомневался в том, что наступила она от естественных причин - многие видели князя уже больным и разбитым по его приезду в Петербург. Говорили, что из-за спешки он переутомил себя, мчась по осенне-зимней распутице; к тому же, в армии действительно многих косит тиф, и заразиться им довольно просто. Добавляли, что его состояние немало ухудшил полученный им от государя строгий выговор. Некоторые, правда, высказывали удивление - почему это здоровый, крепкий сложением Долгоруков так быстро сгорел? Но "неисповедимы пути Господни". От чего только люди не умирают! Никто не минует могилы, даже и в неполных тридцать лет. Это и казалось самым страшным.

Санкт-Петербург, декабрь 1806 года.

...Кристоф приехал домой во втором часу ночи. Он был пьян - они пили с Пьером Волконским за упокой души князя Долгорукова долго и жестоко. Граф чуть было не признался ему в убийстве, но вовремя сдержался. Потом они в церковь ездили, свечку поставить и молебен заказать, и очень удивлялись, почему двери храма были заперты. Это в одиннадцать-то часов вечера.

Дома что-то было по-другому. Как-то празднично.

Дотти вышла откуда-то из темноты навстречу мужу.

– Добрый вечер, - сказал Кристоф, попытавшись улыбнуться.
– А Долгоруков помер. В субботу хоронят.

Он вынул из кармана флакон с ядом, швырнул его в сторону. Тот на удивление не разбился. Кристоф горько заплакал. Доротее стало противно.

– Что ты рыдаешь? Собаке собачья смерть, - проговорила его жена, оглядывая его.

Кристоф с отвращением посмотрел на неё.

– Повтори, что ты сказала.

– Повторяю, если ты оглох: собаке собачья смерть. Кем он был, чтобы его оплакивать?
– Дотти скрестила руки на груди.
– Неудачник, лезущий в чужие дела, да ещё дурак дураком. Нет, хорошо, что мы от него избавились.