Чтение онлайн

– Что это?
– нахмурился Жанно.

– Какой-то мальчик передал. Сказал, что будет ждать вашего ответа здесь же.

Лёвенштерн вскрыл письмо. Почерк не очень знакомый. Подписано ротмистром Кавалергардского полка Алексеем Охотниковым. Лёвенштерн знал его, как и всех, называл на "ты", но близким другом бы поостерегся назвать. "Любезный Жанно. Срочно пройди за подателем сего. Это важно". "Что за таинственность?" - нахмурился он. Охотников последнее время был болен - поговаривали, что его ранили на дуэли. Почему-то Лёвенштерн согласился пойти за мальчиком, который сразу схватил его за руку и окольными подворотнями повёл к дому его приятеля. Жанно периодически казалось, что его ведут в ловушку, но радовало, что он не забыл захватить заряженный "Льеж", чтобы защитить себя в случае чего. Мальчик ничего ему не говорил - Лёвенштерну вообще показалось, что тот глухонемой. Потом - дом Грушкина, третий этаж по шаткой лестнице. Его завели в темную, освещённую двумя лишь свечами комнату. В ней стоял тяжелый дух гноя и лекарств. Охотников лежал в горячке, с запавшими глазами, перебинтованной грудью. Хрипло, почти беззвучно он прошептал:

– Спасибо, что пришёл, пока я ещё не всё...

– Тихо, тихо. Что с тобой?
– обратился к нему Жанно.

– Чахотка, - отвечал его приятель.
– Скоротечная. Осталось немного.

– Не говори так, - Жанно стал осматривать его. У его приятеля оказалась совсем не чахотка. Но и не следствие пулевого ранения на дуэли.

Рана была нанесена в спину каким-то колющим оружием - судя по всему, ножом или кинжалом. Из-за неправильного лечения очень запущена и загноилась, аж до черноты. Ничего нельзя было уже сделать.

– Я безнадёжен?
– слабо усмехнулся Алексей.

Жанно не знал, что сказать. Лгать не хотелось, но и ввергать больного в отчаяние - тоже.

– Я догадываюсь, о чём ты думаешь, - продолжал он тихо, - Не знаешь, говорить ли правду?

– Я не знаю правды. Всё в руце Божьей, - отвечал Лёвенштерн уклончиво.

– Зато мне всё известно. Ну что ж, зато умираю, как христианин, - проговорил Охотников.

– Как ты получил эту рану? За что?

– Меня ударили кинжалом на выходе из Французского театра. Когда была премьера "Агамнемона", - отвечал больной, откашлявшись и выплюнув сгусток темной крови в платок.

Премьера этого спектакля, насколько Жанно помнил, состоялась 4 октября. Значит, почти месяц уже прошёл.

– А за что - за то, что возлюбил слишком много, – загадочно добавил он.

– Но зачем тебе понадобилось моё присутствие?
– недоуменно спросил Лёвенштерн.

– Вы адъютант графа Ливена?
– из темноты раздался мелодичный женский голос, который Жанно слышал всего лишь раз, но не мог спутать ни с чьим другим. Он разглядел женщину в чёрном, сидящую в дальнем углу и не проронившую ни слова во время его разговора с умирающим товарищем.

– Ваше Величество, - только и мог сказать барон, преклоняя колени перед государыней Елизаветой Алексеевной.

– Встаньте, - произнесла она тихо.
– Мне есть что вам рассказать.

...Вскоре она поведала Лёвенштерну всё. Охотников и Елизавета пали жертвой взаимной страсти; год назад Алексей, занимая должность полкового казначея, растратил крупную сумму денег, и ему ссудил их безвозмездно один из генерал-адъютантов, пользующихся доверием государя; о связи каким-то образом стало известно полякам - и Елизавета даже сказала, что подозревает Анжелику Войцеховскую; кто-то подослал наёмного убийцу. Императрица, по её словам, очень любила Охотникова и знала, что он безнадёжен. Ныне, удрученная коварством тех, кому она доверяла - прежде всего, княжны Войцеховской, которая, по её мнению, действовала по наущению своего дяди, - государыня занималась поисками людей при Дворе, с которыми могла бы объединиться в борьбе против убийц отца её дочери. Она не слишком доверяла графу Кристофу, но ей больше не к кому было пойти. Жанно был выбран посредником.

Выслушав исповедь государыни, Лёвенштерн проговорил:

– Ваше Величество, я ныне не могу исполнить вашу просьбу, увы. Я уже не служу при графе Ливене.

– Но вы же его родня, хоть и дальняя?
– голубые, прозрачные глаза прекраснейшей из жещин недоуменно воззрились на сумрачного Жанно.
– Да, я знаю, Ливены принадлежат к партии моей свекрови, но при Дворе мне надеяться больше не на кого. Я одна. И, боюсь, с младшей моей дочерью совершат то же, что и со старшей.

– А что совершили со старшей?
– прямо спросил Жанно.

– Графиня Шарлотта знает, - уклончиво ответила Елизавета.

– Государыня. Я постараюсь передать графу всё - через знакомых, через сослуживцев, - отвечал Лёвенштерн.

– Но можете ли вы доверять им, господин штабс-ротмистр?
– подозрительно взглянула на него императрица.

– В любом случае, Ваше Величество, граф узнает обо всём, - проговорил Жанно.
– Но дело в том, что завтра я должен уехать в армию.

– Надеюсь, вы останетесь цел и невредим. И отличитесь. Я вас не забуду, барон, - произнесла Елизавета. А потом перекрестила его и поцеловала. Лёвенштерн почувствовал, как сильно сжалось у него сердце. И уехал окрыленный.

Дома он изложил всё, что услышал и увидел в доме Охотникова, на бумаге и с утра поехал к Ливену. Встретив Штрандманна, попросил передать послание лично в руки графу или графине.

– Это очень и очень срочно, - произнес он, отчаянно глядя на секретаря своего начальника.

...Дотти не успела прочитать это письмо, поскольку занималась выздоравливающим сыном. Кристоф же рассеянно вздохнул - слишком много неясностей. Зачем Анжелике - если это действительно она?
– убивать Охотникова, который вообще был ни к чему не причастен? Неужели Чарторыйский ещё надеялся восстановить благосклонность государыни и решил убить своего невольного соперника?

В тот вечер он был у матери. Та, оказывается, уже всё прекрасно знала. Даже и про Ливонское Дело. Не скрывая своих эмоций, его суровая и неласковая Mutti обняла его, совсем не любимого ее сына, и провела рукой по волосам.

– Мама, - прошептал он по-немецки, - За что мне всё это?

– Когда умер твой отец, я сама задавала себе и Богу этот вопрос каждый день, - проговорила многомудрая дама.
– Потом я поняла - таков мой крест. Вот и у тебя...

– Скажи мне, - заговорил Кристоф.
– Тут некоторые говорят о том, что старшая дочь государыни умерла не своей смертью. И указывают на тебя. Что было на самом деле?

Шарлотта промолчала. Нет. Никто не должен узнать. Пусть догадываются как им угодно, но пока они с государыней живы... Нет. Даже Кристофу она не откроется.

– Можешь не отвечать, - продолжил её сын, поймав и разгадав её взгляд.
– Мне не так уж хочется это знать.

"В любом случае, я выполняла приказ..." - подумала графиня.
– "Но чего мне это стоило... Как матери. Хотя я это делала в том числе и ради Кристхена".

Вслух она не произнесла ни слова об этом.

– Тебе нужен отпуск. В Италии или куда все обычно ездят, - заметила Шарлотта.
– А то совсем сляжешь.

– Какой отпуск? Не сейчас.

– Императрица Мария передавала мне, что ты даже просился в действующую армию, - мать строго посмотрела на Кристофа.
– Я хотела тебя за это отругать. Мало мне одного сына на войне?

– Раньше ты так не говорила, - заметил граф чуть ироничным тоном.

– Но так думала, - грустно улыбнулась она.

Кёнигсберг, Пруссия, ноябрь 1806 года.

Осень в Пруссии и Польше выдалась на редкость дождливой и грязной. Середина ноября - и вместо снега лил дождь или сыпалась непонятная крупа, от которой можно вымокнуть насквозь. Кёнигсберг встретил Жанно Лёвенштерна именно такой "собачьей" погодой, свинцовым небом, низко повисшим над черепичными крышами предместий, тучами, в которых терялись высокие шпили церквей и впридачу противным ветром с моря. Ротмистр, не обращая внимания на погоду, вышел подышать воздухом. Вынул сигару - долго не мог раскурить из-за сырости. Душевное его состояние соответствовало погоде. Дорога была изматывающей. С Ревеля погода не менялась. Вокруг было бесчисленное множество войск, стягивающихся вокруг Кёнигсберга.