Чтение онлайн

«Капетинги обидели тебя, но их век недолог. Придем мы и отомстим за обиды, вернем тебе замок, да еще и дадим хорошего мужа. Главное – держи язык за зубами».

Я обомлела: откуда им известно?.. Но все же поклялась молчать. На троне тогда сидел Карл Красавчик, последний сын Филиппа Четвертого. Уже позднее стало ясно, что все это время за мной пристально наблюдали люди графини Маго. Она, оказывается, узнала меня еще в часовне, но не подала вида, рассчитывая в дальнейшем каким-либо образом воспользоваться ситуацией. И этот час для нее настал.

После смерти Филиппа Пятого его брат внезапно принял сторону графа Робера, племянника Маго, с которым она вела многолетнюю тяжбу из-за графства Артуа. Этот Робер к тому времени подарил мой замок своему родственнику. И Маго решила отомстить – и Карлу, и Роберу. Хороша же месть старой графини – смена династии! Каким образом она разузнала все обо мне – до сих пор остается для меня загадкой. Непреложно одно: именно мой дом избрали для своих целей заговорщики, ибо в городе им собираться было небезопасно. Их цель ясна: низложение последнего Капетинга, Карла Четвертого. Но он был молод, хоть и слаб здоровьем; когда умрет, кому ведомо? И вскоре заговорщики открыли свои намерения: сказали, что нужен яд, а им известно, что я посвящена в тайны колдовской магии. Они действовали смело: для них я уже была их сообщницей. Отказаться нельзя: по их лицам я видела, что они решатся на убийство – уж очень много я знала. И я выполнила эту просьбу, дав необходимые инструкции. Я умела это делать, меня учила няня; должно быть, она призналась в этом на пытках.

Вскоре король Карл внезапно отдал богу душу. Яд был тому причиной или что иное – об этом знали лишь участники заговора. В тот же год Маго умерла, а ее племянник отбыл в Англию, чтобы уговорить короля начать войну против Франции, против Валуа, которые сели на престол и отняли у него графство Артуа. Ну а обо мне, конечно же, забыли; однако вспомнили через год: освободили от налогов. Я вновь пыталась узнать о матери. Нашли какого-то клирика, тот разыскал документ, где значилось, что мать была сожжена на костре как колдунья и пособница тамплиеров.

– А поместье? Его вернули?

– Если бы! Оказалось, английский король Эдуард объявил эти земли своей собственностью. Проклятый Робер! Это он отобрал у меня замок, и он же, уверена, помог развязать эту войну. Не надумай Маго в своей мести пойти против последнего Капета, возможно, ее племянник и не отплыл бы в Англию, и не началась бы эта бойня народов, которой не видно конца. И что она принесла? Голод, нищету, разруху и поражение французской армии. О, я знаю, как это случилось. Наше хваленое рыцарство оказалось совершенно бессильным перед простыми лучниками. Они побили этих бахвалов, как котят. Рыцарь хорош на турнире, когда показывает себя во всей красе стае самок, а стоило ему отправиться на войну – и вот он повержен, валяется на земле грудой железа, а простолюдины добивают его и делят его доспехи. Так было при Креси и Пуатье; догадываюсь, будет и дальше. Не ведаю только, что у нас сейчас, мир или война. Быть может, перемирие?

– Давно ли не ведаешь, мать Урсула?

– Три года уж не выхожу я из лесу: тяжело стало.

– Что же, так всегда одна и живешь?

– Не всегда… Двое их было; один – палач парижского суда. А до него я жила с вилланом; он рассказывал о Креси.

– Что же с ними обоими стало? Как вышло, что ты жила с одним, потом с другим? Там же, в деревне… или уже здесь?

Опустив голову, старуха долго молчала, вспоминая и, по всему видно, мысленно переживая вновь то, что довелось ей испытать много лет назад. Потом заговорила, мелко кивая в ответ на свои тяжелые, горькие думы:

– Около двадцати лет прошло с тех пор. Давно уже война началась: Креси, Кале, банды наемников. Но близ Парижа они пока не объявлялись, хозяйничали в Бретани и южнее Луары. Все эти годы я, считай, пробыла в лесу – он недалеко от деревни. Собирала ягоды, грибы, познавала тайны природы: наблюдала за растениями, лягушками, муравьями и научилась понимать язык цветов и трав. Я знала, когда ждать дождя, а когда нет, будет ли много снега зимой – к урожаю – либо наступит засуха. Собирала травы, сушила, варила их и умела лечить ту или иную болезнь; вспоминались уроки матери и няни. Люди вначале удивлялись и восхищались, но очень скоро восхищение перешло в подозрение, а оно породило зло и ненависть. Ведь лечить в деревне может лишь слуга Церкви, обращаясь к Богу. Как же он это делает? Очень просто: стоит над телом больного и читает молитвы. Сколько уж так людей умерло? Поняла я, что все это – глупость, по-иному не назвать, обыкновенная человеческая тупость и невежество.

Однажды – это было до чумы – у женщины из нашей деревни заболел ребенок, мальчик лет пяти. Она позвала священника, одарила его луком, яйцами, морковью. Тот стал бубнить молитвы и отгонять бесов. Когда отогнал, ушел. Но ребенку не становилось лучше. Снова пришел поп. Она дала ему полотна, чего-то еще из домашних изделий. А он, как и в прошлый раз, стал читать молитвы, прося Господа и целый сонм святых даровать выздоровление больному. На другой день мы все услышали отчаянный крик матери: ее ребенок умирал. Он уже почти не дышал, на губах и под глазами – синева. Я сразу поняла, что надо делать: принесла настой, дала выпить ему, растерла тело соком дурман-травы, раскрыла окна, дверь и сидела до тех пор, пока лицо у мальчика не порозовело, а сам он прямо на глазах ожил: открыл глаза, заговорил и протянул руки к матери. Вся в слезах, она бросилась к нему, а я потихоньку встала и ушла. Мальчик выздоровел, а женщина захотела отблагодарить меня, принесла свои последние монеты. Но я ничего не взяла – я и без того была рада, что моя наука помогла и ребенок остался жив.

А люди… Сколь же мерзок человек!.. И двух дней не прошло, как обо мне снова начали судачить. Причем как! Собирались кучками, косо поглядывая на мой дом, тыкали пальцами и шипели, что здесь живет ведьма, которая знается с сатаной. Как иначе могла она излечить дитя, ведь это может лишь один Господь Бог, которому надо усердно молиться. Стало быть, я не признаю Бога, и то, что сделала, – дело рук нечистого. Я потому и хожу в лес: там козлорогий искуситель обучает меня всему, что противно Церкви, и за это я продала ему свою душу… Так устроен человек: если он чего-то не понимает, значит, это «что-то» от дьявола. Этому учит Церковь. Всегда полезно иметь под рукой послушный, бессловесный скот, в данном случае – паству. Власть это только приветствует.

Словом, со мной перестали разговаривать, по-прежнему отворачивались, переходили на другую сторону улицы, когда я шла навстречу, а священник, завидев меня, чертил в воздухе крест за крестом. Ну, точно я прокаженная или отлученная от церкви. Стоило мне пройти, как за спиной тотчас слышались шептания, возмущения, даже угрозы в мой адрес. Как-то я сказала людям, чтобы они как можно скорее выходили в поле на сенокос: вот-вот польет дождь. Мне не поверили и обозвали ведьмой. Бог, мол, не позволит погубить их урожай, Он же видит, как им трудно живется. Но прошло совсем немного времени, и низринулся страшный ливень. Все поле полегло. Стали кричать, будто это я виновна, наслала дождь, ибо дьяволу захотелось сделать людям гадость. Меня так и подмывало ответить: «Что же, Бог слабее дьявола? Почему Он не смог помешать ему?..» А как-то я увидела, что люди во дворах развешивают белье. Я знала, что с минуты на минуту грянет буря, и сказала об этом. Они бросились на меня с кулаками, посыпались удары палками. Еле удалось уйти от них, а в спину мне неслось: «Проклятая ведьма! Колдунья! Чтоб ты сдохла, исчадие ада!» Вскоре вслед за этим поднялся сильный ветер, порвал веревки, унес белье. Деревья валил! И опять меня грозились убить: дескать, это я упросила своего приятеля сатану.

Я была в отчаянии. Так дальше продолжаться не могло. И вот однажды… В тот день я почувствовала, что надвигается беда. Откуда – этого я не могла понять, но сильно билось сердце, звало меня куда-то, даже ноги будто бы несли прочь из дома. Я посмотрела на лес; вот он, мой друг, который не обманет, не предаст, а всегда придет на помощь. И чувствую всей душой: туда мне надо, к другу, там я должна жить! Не здесь – там! Лес добрый, дарует жизнь, а тут ждет смерть. Там меня любят – деревья, цветы… а здесь ненавидят люди. Так зачем мне жить среди них? Надо – среди друзей. И снова почувствовала я: пора уходить. Причем немедленно! Беда грозит мне, коли не сделаю так, как подсказывает голос сердца!.. И тут, гляжу, идет ко мне та женщина, ребенка которой я спасла. «Соседка, беги из деревни! – стала она умолять. – Донос на тебя подал кюре. Слуги Церкви идут сюда, под стражу хотят взять. «Ведьма! Колдунья! – кричат люди. – Смерть ей! На костер ведьму!» Скоро они будут здесь. Беги же, и да будет с тобой Господь». И ушла, опасливо озираясь, боясь, что увидят ее.

Я быстро собрала кое-какие пожитки и только вышла было из дому, как поняла, что уже поздно. Вокруг дома – солдаты, а у крыльца стоят монахи со священником. Бросились на меня, заломили руки и хотели уже связать, но тут… и вправду, чувствовала я… Вырвался вдруг со стороны поля отряд всадников с мечами в руках и с криками ринулся на деревню – стали обирать людей, убивать, жечь дома. Я догадалась: наемники. Бич войны! И, судя по крикам, – англичане! Увидели они свиту церковную – и к ним, оружие забрать да поизмываться вволю: скучно им без дела, привыкли грабить, рубить. Началась свалка. Меня бросили, стали разбегаться кто куда, а всадники догоняли и безжалостно убивали всех без разбору. Священнику первому голову снесли, сорвали с него распятие, стали гоняться за другими. Вижу, одна я осталась, не замечают меня за стогом сена. Вот он, миг! И другого уже не будет. Не поздно еще, мгновения решают – жить или умереть. И садами, огородами бросилась я к лесу. Только там спасение. Он густой и такой родной! Разве может он выдать, не укрыть меня от банды убийц? И уже добежала, почти скрылась меж деревьев, как, гляжу – рядом кто-то со мной, тоже бежит. Узнала его: виллан из нашей деревни, не злобный, не одураченный попами; всегда, бывало, молчал, когда люди посылали проклятия на мою голову. Переглянулись мы с ним да и побежали дальше вдвоем, не разбирая дороги. Долго плутали, все опасались, нет ли погони – за мной, конечно: до женщин рутьеры весьма охочи. Но обошлось, никто не гнался; да и кому взбредет в голову лезть в такую глушь, откуда и не выбраться?