Чтение онлайн

Иной раз я подумывал ей позвонить. Например, в тот день, когда арестовали Кола Гамильтона, предъявив ему обвинение в преступном сговоре. Или когда в принадлежавшем Томми Гальончи микроавтобусе были обнаружены следы крови Алекса Джефферсона. Нет, конечно, Гальончи предусмотрительно вымыл его, не пожалев ни воды, ни моющих средств, но кровь — странная, предательская штука, она имеет свойство просачиваться всюду, таиться в совершенно незаметных глазу трещинах и щелях, а стоит тебе только успокоиться, убедить себя, что ты от нее избавился, отмылся, наконец, добела, как вдруг — бац! — она снова появляется на свет, когда ты меньше всего этого ждешь.

Но я так и не позвонил. Что я мог ей сказать? А когда не можешь найти нужных слов, для чего звонить? Возможно, позвоню ей на Рождество. Или пошлю поздравительную открытку. А вдруг она мне сама позвонит.

А может, нам просто больше нечего сказать друг другу.

Средства массовой информации были неутомимы. Вот уж кому явно было что сказать. Они не оставляли меня в покое ни днем ни ночью. Мне пришлось сначала сменить номер домашнего телефона, хоть он и не числился ни в одном справочнике, потом номер сотового. Самые настырные или наименее совестливые взяли привычку поджидать меня на парковке перед домом, но и этой своре ничего от меня не перепало. Ни одному из них. Никаких комментариев, упорно талдычил я. Но это их не смутило. Мое участие в этом деле бесконечно муссировалось во всех газетах, мои отношения с Карен даже стали темой одного из самых популярных утренних новостных шоу, уделившем им целых пятнадцать минут, а выданный ордер на арест по подозрению в убийстве, где значилось мое имя — при том, что обвинение мне так никогда и не было предъявлено, — вызвал целый шквал комментариев в прессе. В конце концов мой адвокат не выдержал и предложил подать иск на Тарджента и полицейское управление Кливленда, обвинив их в незаконном аресте, и потребовать возмещения морального ущерба, но я послал его подальше. Сказал, чтобы больше не звонил мне с такой чепухой. А если мне понадобятся его услуги, то я знаю, где его найти.

Поскольку я решительно отказывался брать телефонную трубку, репортеры пошли на хитрость: принялись бомбардировать меня письмами, осаждая просьбами дать интервью. В один прекрасный день, разбирая очередную груду писем, от которых трещал мой почтовый ящик, я обнаружил открытку с почтовым штемпелем Индианы. На открытке красовался деревянный мост со сквозными фермами и крытым верхом в окружении по-осеннему багряных деревьев. Хмыкнув, я перевернул открытку обратной стороной и прочитал коротенькую записку:

Снова перевернув открытку, я прикрыл ладонью мост, так что теперь остались видны одни деревья. Глядя на них, я без труда представил тихий осенний пруд в окружении таких же деревьев, беседку у самой воды, а чуть дальше бесчисленные ряды плодовых деревьев яблоневого питомника. Наверное, листья сейчас уже совсем облетели, и деревья стоят иззябшие, жалобно протягивая к холодной воде голые ветви, похожие на старческие узловатые руки.

В Индиану меня погнало желание заработать деньги. Во всяком случае, свое решение отправиться туда я объяснил Джо и Эми именно так. Ну, может, не только ради денег, конечно, а еще и потому, что стремился помочь Карен. Благородный поступок, скажете вы. Да, а почему бы и нет? Конечно, я хотел помочь. В те минуты, когда благородство меня оставляло, я бы мог, естественно, плюнуть и оставить все, как есть. Но только не теперь. Не сейчас, когда Карен уехала, а Мэтт Джефферсон и Энди Дорэн мертвы.

Однако отправиться в Индиану меня повлекло в первую очередь стремление узнать наконец, что за скелет прячется в семейном шкафу Джефферсонов. Я хотел разгадать эту тайну до того, как она станет известна Карен. Хотел выяснить, почему все-таки единственный сын Алекса Джефферсона решил порвать все отношения с отцом, что за зло почувствовал он под личиной добропорядочного адвоката, если счел нужным навсегда вычеркнуть отца из жизни. Мэтт Джефферсон расскажет мне об этом, и у меня появится возможность объяснить Карен, за какого ублюдка она вышла замуж. Я стану тем единственным человеком, кто сможет открыть ей глаза, показать, каково истинное лицо человека, которого она предпочла мне. Что мной двигало? Стремление подтвердить правильность или беспристрастность своего мнения? Возможно. Желание самоутвердиться? Да, уже теплее. Месть? Думаю, это вернее всего.

Я хотел, чтобы Мэтт Джефферсон рассказал мне о том, что же такого в свое время сделал его отец, что навсегда оттолкнуло его от него. Теперь, когда оба они, отец и сын, были уже мертвы, я мучительно жалел, что не могу рассказать парнишке о том, что хорошего и правильного сделал его отец. Каких-нибудь десять секунд — и он бы узнал, что его отец не был таким чудовищем, которым он его считал.

Я отыскал магнит и прикрепил открытку к дверце холодильника. Разве не это полагается делать, когда не хочешь о чем-то забыть?

Офис простоял закрытым целые три недели — и все это время, скрываясь от вконец распоясавшихся газетчиков, я отсиживался в квартире Эми. Будучи членом той же самой зловредной шайки, Эми хорошо изучила их повадки и стала самым настоящим экспертом по части умения избегать их назойливого внимания к своей особе. Поскольку я попросту исчез, моим клиентам ничего не оставалось делать, кроме как осаждать голосовыми сообщениями, в которых они в один голос сетовали на мое отсутствие. На третью неделю, после того как я запер офис и «перешел на нелегальное положение», приехал Джо — по его собственным словам, для того, чтобы я бросил валять дурака и вернулся к работе.

— Просидишь вот так, взаперти, отрезанным от всего остального мира еще неделю, и тебе конец, можешь поставить крест на своем агентстве, — предупредил он. — Когда клиент знает, что может обратиться со своим делом к кому-то еще, лучше сидеть в офисе, не то растеряешь клиентов.

Я кивнул.

— В общем-то, ты прав. Но это были чертовски тяжелые две недели, поверь мне, Джо. Я просто был не в состоянии работать. Впрочем, ты ведь и сам это знаешь?

— Знаю, — кивнул он. — А теперь сам говорю тебе — пора браться за работу.

Он стоял посреди моей гостиной, поправляя указательным пальцем абажур торшера, который, по его мнению, висел криво. На меня он почему-то старался не смотреть.

— Пора браться за работу, — повторил я, поглядывая на него. — Что ж, думаю, ты прав. Тебе ведь тоже не терпится, верно?

Он наконец оставил абажур в покое.

— Нет. Боюсь, что нет.

Я уставился на него во все глаза. Лицо у Джо было грустное, но глаза выражали твердую решимость. Он отошел от торшера, глянул на меня и принялся расхаживать из угла в угол.

— Я решил пока отойти от дел. Взять отпуск до весны. Уеду из города, отыщу какое-нибудь тихое местечко поближе к солнцу и пережду там зиму. Сдается мне, еще одну зиму в этом городе я попросту не переживу. Во всяком случае, сейчас. Кстати, ты знаешь, что я никогда не уезжал из Кливленда на зиму? Ты вообще-то можешь в это поверить? Раньше мы всегда ездили куда-то вместе с Рут, но только осенью или летом. Ну, может быть, иногда еще весной. Но зиму я всегда торчал тут, и, черт побери, мне нужна передышка, Линкольн. Подумываю о том, чтобы махнуть во Флориду или, может быть, даже в Техас, в общем, куда-нибудь поближе к Заливу. [34]