Чтение онлайн

В траурном молчании мы с Чарли покидаем офис, спускаемся по коридору и выходим из пристройки. Краем глаза я замечаю лицо мисс Андерсон в окне: она щурит свои злые глаза и все так же покусывает карандаш, наблюдая, как мы движемся вдоль клумб по ухоженной аллее к посту охраны. Несколько секунд я терплю ее взор, но потом резко разворачиваюсь на каблуках и посылаю в ее сторону гневный вопросительный взгляд, всем своим видом показывая, что нахожу назойливое любопытство неуместным. К моему удивлению, мисс Андерсон быстро подносит ладонь к глазам и отворачивается: там, где она стояла, теперь только колышется застиранная занавеска в мелкий цветочек. Возможно, это снова игры моего воображения (да и что можно разглядеть за долю секунды?), но я готова побиться об заклад, что глаза управляющей были на мокром месте. Почему? Вряд ли я когда-нибудь узнаю.

– Чарли, нам, наверное, нужно забрать твои вещи. Зайдем в твою комнату?

– Как хотите.

Мы вместе входим в главное здание (скрипучие полы, обшарпанные стены, вереница рисунков на пробковых досках и снова удушливая жара), мимо нас пробегает стайка мальчишек-подростков. Они перебрасываются довольно скабрезными словечками, и, завидев меня, начинают сдавленно хихикать. Я думаю о своих учениках, о том, что завтра – понедельник и мне снова выходить на работу. Внезапно я чувствую острое нежелание возвращаться в свою школу. Меня почти тошнит, грудь сжимает бессильная ярость. Я больше не могу вернуться к своей прежней жизни, где все будет напоминать мне об упущенном счастье. Не могу видеть этих счастливых детей, верящих в мечты и светлое будущее, играющих дни напролет в мире, где нет ответственности и обязательств, не могу видеть их родителей, которые приходят после уроков и иногда поднимаются ко мне, чтобы услышать порцию комплиментов в адрес своего дарования. Я всегда говорю только хорошее, у меня все сплошь юные гении. Почему-то родителям важно чувствовать, что их ребенок особенный, хотя счастливчиками по жизни становятся самые заурядные.

Чарли еле переставляет ноги, я ускоряю шаги, но она не следует моему примеру и продолжает тащиться следом. Кажется, все это занимает вечность, однако когда мы выходим на улицу и я бросаю взгляд на часы, оказывается, прошла лишь четверть часа.

Шарлотта все еще будто воды в рот набрала, скованная и подавленная, она плетется следом, будто и не рада моему решению. Я уже начинаю сомневаться, а не допустила ли я просчет и ей, на самом деле, вовсе не нужно мое участие, когда возле озера в парке она наконец открывает рот и хмуро замечает:

– У вас новая прическа.

– Да, - я улыбаюсь, машинально дотрагиваясь до кончиков своего свежего каре. Сколько я себя помню, я всегда носила длинные волосы, - теперь не скоро привыкну. Зато больше никаких лихо закрученных пучков, кос и конских хвостов. Одной заботой меньше. – Тебе нравится?

– Нет. Вы не должны были приходить за мной. И вообще вы должны меня ненавидеть. Я - дрянь, - без переходов и почти торжественно объявляет она.

– Не говори так, Чарли.

– Это я еще мягко выразилась. Они пообещали личную комнату, освобождение от уборки и второй полдник. Говорили, что это будет забавной игрой. Тренировкой перед получением большой роли. Я должна была быть непослушной, а потом дать себя приручить. Ну, чтобы вы почувствовали себя значимой в моей судьбе, чтобы привязались и осознали ответственность – все в таком духе. Вначале мне даже было весело… – она пинает пустую банку из-под колы в пруд. Встревоженные утки с недовольным кряканьем взметаются в воздух, но увидев, что опасности нет, успокаиваются и снова устраиваются на глади воды. – Но потом… Зачем мне личная комната в приюте, если у меня появилась комната на фабрике? Освобождение от уборки, если никто и так не заставлял меня убираться? А второй полдник? Я жила в королевстве конфет и шоколада, могла сутками объедаться мороженым… второй полдник, серьезно? Я решила положить уговору конец, я намекнула вам о родстве Скварчалупи – вы, конечно, ушами прохлопали, ничего не поняли…

Большая утка перед нами с изумрудной головкой чистит перышки, сияющий солнечный диск покачивается на волнах, отражающих безмятежное весеннее небо, а воздух чарующе пахнет свежестью и новой жизнью. Мы все совершали ошибки, и некоторые из них нам никогда не исправить. Простить себя сложнее, чем простить своих близких. Но что нам остается? Мы люди, мы слабы и несовершенны, мы падаем, чтобы подняться снова, мы сворачиваем в дремучую чащу, чтобы однажды найти верный путь. Можно утопить свое будущее в сожалениях по прошлому, а можно впустить в свою жизнь новую весну.

– А потом началось черт-те что… Франческа Скварчалупи говорила, что вы никогда не согласитесь стать моей… никогда не оставите меня у себя, если узнаете, как я оказалась на фабрике. Что я вас не обманываю вовсе, единственный обман – это слезоточивая сказка про моих родителей, а все остальное правда… Но разве история про родителей - это важно? Разве она что-то меняет? Франческа говорила, что мне не нужно лгать – мне просто не нужно говорить правду. Говорила, что это разные вещи… Она… я не знаю… Я боялась ее. Она однажды так схватила меня за плечи, что у меня остались синяки. Она то умасливала меня, то угрожала… У меня сердце в пятки уходило, когда она была рядом, я радовалась, когда она была довольна – она была такой ласковой, целовала меня, называла волшебницей… Я не знаю, чем я думала, не знаю… – Чарли всхлипывает и трет глаза ладонями, я достаю из сумки бумажные платочки и молча протягиваю ей, ожидая, когда она высморкается и немного успокоится. Она по-прежнему не может смотреть мне в глаза, и сейчас я этому рада, ибо мне самой хочется плакать. Мы обе не сводим глаз с пруда, пока стены между нами рушатся.

– Я была трусихой. И дрянью. Я разрушила вашу семью, из-за меня вы и мистер Вонка теперь несчастны… Поэтому вы должны меня ненавидеть. Вы должны меня избить, посадить в карцер и не кормить. Вы… вы не должны были приходить. Ни за что. Я бы на вашем месте… я бы на вашем месте…

– Хватит, Чарли, - строго говорю я, опуская ей ладонь на плечо и разворачивая ее к себе. – Ни я, ни мистер Вонка не несчастны, а в нашем расставании, поверь мне, твоей вины немного. Конечно, манипулировать чувствами других людей – гнусно, но я вижу, что ты это поняла, и думаю, этот горький урок ты никогда не забудешь.

– Не забуду, - сдавленно шмыгает носом она, упрямо сжимая рот. – Я клянусь.

Я подношу бумажный платочек к ее лицу и вытираю слезы, катящиеся из глаз. Чарли впервые встречается со мной взглядом. И в этих глазах… о господи, в этих глазах раскаяние всего мира.

– Вы, правда, еще хотите быть моей мамой?
– запинаясь, шепчет она, и щеки у нее пылают, будто на морозе.

– Больше всего на свете.

Я подаюсь вперед и забираю ее в объятия, и она, рыдая, шепчет всего одно слово “прости-прости-прости”, а я глажу ее по спине, отвечая таким же длинным “ничего-ничего-ничего”, и на пруду крякают утки, а в ветвях деревьев радуются весне певчие птицы, чуть поодаль дети запускают воздушных змеев, и на покрытой молодой травкой полянке несколько человек практикуют хатха-йогу. Жизнь продолжается.

========== Часть 34 ==========

Когда мне исполнилось десять, мы с мамой отправились на Закинф: зеленый греческий остров, поразивший меня неестественностью синевы неба и моря. Буйство красок и сладкая свежесть воздуха опьянили меня, месяц я провела словно в полудреме, и кроме насыщенности ландшафтов и бассейна память не сохранила ни одного мгновения.

Бассейн. В десять лет у меня еще не было проблем с социализацией, и я быстро завела друзей, половина которых даже не говорила по-английски. Тогда языковой барьер не был препятствием. Дни напролет мы плескались в бассейне, с визгом съезжая с витиеватых горок и вылезая из воды только, чтобы перекусить и справить нужду. Все шло замечательно, пока кто-то не решил прыгнуть с вышки. Как это обычно бывает у детей: сначала все долго наблюдают за прыжками взрослых, затаив дыхание ждут, когда очередной храбрец преодолеет пять метров подъема, чтобы ласточкой сигануть вниз, пока какой-нибудь бойкий мальчишка не выступает с извечным “а давайте”. И это “а давайте” становится темой дня. Трусишки бросаются смельчака отговаривать, а те, кто посмелее, подначивают прыгать первым: им нужна уверенность, что риск будет вознагражден. Инициаторов обычно несколько, “я пойду”, “я готов” зудят они, по очереди забираются на вышку, подходят к самому краю и долго смотрят вниз, а потом пожимают плечами и выбирают безопасный спуск по лестнице, чтобы там внизу рассказать, как смерть дышала им прямо в лицо. Их колебания длятся долго: может быть часы, а может, целые дни. Но всегда находится один первопроходец и лидер. Он прыгает и встречает свои пять минут славы. Лишь пять минут, потому что за ним прыгают все остальные. Даже трусишки, страшась за свою репутацию и видя всеобщий восторг, зажимают пальцами носы и солдатиками уходят под воду. Все. Один за другим. И вот уже горки признаны забавой “для малышни”, а единственное достойное развлечение – это прыжки с вышки.

Наступает момент, когда ты понимаешь, что осталась единственной, кто еще не прыгал. Ты даже не поднималась на вышку, тебя вовсе не привлекает острота новых ощущений, тебе достаточно контролируемого адреналина аквапарка. Но прыгнуть – твой долг, если хочешь остаться в коллективе. Это даже не вступительный экзамен, это – обряд инициации. Совсем как лидер в свое время, на короткое время ты становишься звездой: все поддерживают тебя, в красках описывая прелести полета и безопасность приземления, да и вышка снизу кажется совсем невысокой, а идея прыжка – невероятно волнующей.