Чтение онлайн

Кошечка вздохнула: ее задача будет трудной. Она попыталась навести Мусуи на нужную тему обходным путем:

— Вы много раз ходили по святым местам, сэнсэй?

— Да, немало. Три раза я обошел вокруг острова Синоку, посещая восемьдесят восемь храмов, связанных с именем Дайси. Я побывал на месте его погребения — на горе Коя и в Краю восьми поднимающихся облаков.

Внезапно Мусуи поклонился куче хвороста, которая, поскрипывая, шла мимо них на ногах, тонких, как железные палочки, которыми берут угли из огня. Под хворостом еле угадывалась старая женщина, согнувшаяся под прямым углом так, что ее грудь была параллельна земле. Она брела, опираясь на суковатую палку.

— Тетушка, позвольте мне понести ваш груз.

Старуха недоверчиво уставилась на Мусуи из-под своей ноши. Когда поэт попытался поднять раму, к которой был привязан хворост, старая женщина увернулась, вырываясь из рук подозрительного незнакомца. Она оказалась на удивление сильной, но когда Мусуи отпустил вязанку, вес ноши потянул старую крестьянку назад, и ей пришлось пробежать несколько шагов вприпрыжку, прежде чем она восстановила равновесие.

— Дурак! — еле слышно пробормотала старуха.

— Я не собираюсь красть ваши дрова, тетушка.

— Такому важному господину, как вы, ваша честь, не положено беспокоиться о таких ничтожных людях, как я. — Крестьянка по-прежнему злобно следила за каждым движением Мусуи из-под хвороста, словно крыса, загнанная в угол, пытаясь понять, какую уловку еще придумает этот сумасшедший, чтобы обмануть и ограбить ее.

Кошечка пришла в ужас: неужели сэнсэй собирается нести дрова, как простой мужик. Ее ужас усилился при мысли, что поэт, скорее всего, взвалит вязанку на ее плечи.

— Пожалуйста, тетушка, — ласково и просяще улыбнулся Мусуи, — окажите честь недостойному паломнику, позвольте ему немного пронести вашу ношу во имя О-Дайси-сама.

Тетка остановилась и неохотно распустила на своей костлявой груди плетеный ремень из соломы. С еще меньшей охотой Кошечка помогла Мусуи взвалить на спину тяжелую деревянную раму.

Поза старой крестьянки не изменилась, когда с нее сняли груз: она по-прежнему шла согнувшись пополам, словно искала что-то потерянное. Ей приходилось держать голову под таким углом, что подбородок выдавался вперед. Одной рукой старуха крепко держалась за свой посох, а другую вытянула и откинула назад для равновесия. Босые ступни крестьянки оставляли на влажной земле длинные следы, она подволакивала ноги.

Мусуи замедлил шаг, чтобы не обгонять ее. Кошечка закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула и про себя прочла мантру о спокойствии души: с такой скоростью она никогда не доберется до Киото.

— Вы идете в Исэ [23] , ваша честь? — спросила старуха, искоса поглядывая на Мусуи.

— Одни боги знают это, тетушка: важен Путь, а не то, куда идешь, — Мусуи напал на свою любимую тему. — Мой ученик и я следуем предписаниям Дайси: бредем, пока не исчерпаем все силы, а тогда ложимся на землю, и в этом движении наше раздерганное существо становится одним целым.

— Что вы, гладкие городские священники, знаете об усталости? Вот я могла бы вам рассказать, как валятся с ног!

Тетка опомнилась от потрясения, и основные свойства ее характера вновь вступили в свои права.

Она повернула шишковатую голову и взглянула на Мусуи. Волосы у старой крестьянки были седые, по цвету и форме напоминавшие комки серого хлопка-сырца. Облепленный этой ватой череп старухи походил на кучу острых предметов, обтянутых тонкой мешковиной.

— У меня есть советы поценнее ваших. — В маленьких глазках вспыхнула злоба, порожденная полной обид жизнью. — Держи деньги в поясе, не угрожай ножом пьяному и не показывай дочь монаху. И еще, с вами красивый мальчишка… — Крестьянка качнула палкой в сторону Кошечки. — Не поворачивайтесь задом ни к одному из них, господин. Такие залезут в ваши подштанники быстрее чем блохи.

— Я добавлю эти мудрые советы к путевым правилам Дайси, — невозмутимо ответил Мусуи, и его спокойствие, кажется, разочаровало советчицу.

— А что это за правила, учитель? — спросила Кошечка. Кошечка была готова воспользоваться любым полезным советом.

— Не желай богатства, почета и плотских радостей, не убивай, не кради, не прелюбодействуй и не празднословь.

— Ну, тогда и по храмам незачем ходить, — пробормотала под нос старуха. Казалось, что она сказала это наставление своим ногам.

— Если встретишься с разбойником, отдай ему все, — продолжал Мусуи. — Не торгуйся из-за цены ночлега или переправы. Подавай милостыню нищим. Не садись на коня или в каго.

— А это почему? — Кошечка тут же выбросила из головы большую часть советов, запомнив лишь правило не торговаться с паромщиками и хозяевами гостиниц.

— По Пути следует идти скромно, без посторонней помощи. А когда почувствуешь желание нарушить эти правила, возвращайся домой.

Когда путники дошли до окраины деревни Ходогая, старуха забрала у Мусуи свою ношу. Не сказав ни слова благодарности и даже не оглянувшись, она поплелась прочь и скоро исчезла из глаз, свернув в боковую улочку.

— Вот неблагодарная! — пробормотала Кошечка.

— Истинный воин умеет сострадать.

При этом мягком упреке лицо Кошечки вспыхнуло от стыда: то же самое часто говорил Оёси, когда она в детстве теряла самообладание и покрикивала на слуг.

— Протяни чашу для подаяний. — Мусуи вынул свою деревянную чашу из складки на куртке и понес ее перед собой в вытянутой руке. — Слава Дайси, который ускоряет исполнение наших горячих молитв, — стал он молиться нараспев, обращаясь к прохожим.

Кошечка, стиснув зубы, проделала то же. Из многих добродетелей, которые прививали ей родители, смирение было самой трудной.

В Ходогае чаши для подаяния вызывали к себе разное отношение. Зазывавшие клиентов в свои заведения служанки из гостиниц и чайных домов, одетые в синие фартуки, с густым слоем белой пудры на лицах, стали обходить Кошечку и Мусуи стороной и искать путников побогаче.

И все же к тому времени, как поэт и мнимый мальчик вышли из деревни, они получили сорок медных монет, несколько горстей сырого риса, сушеную рыбу и предложение переночевать в лачуге, куда не забежала бы и крыса.

Эта хижина стояла посреди каменистого пустыря на краю деревни. Она была связана из плетеных бамбуковых полотнищ, натянутых между столбами. Крышу ей заменяли износившиеся циновки, накинутые поверх стен и прижатые внизу камнями. Циновка — дверь лачуги — была откинута наверх и позволяла видеть единственный предмет обстановки — охапку бамбуковых листьев в углу.

Исхудавшая старая женщина подметала веником из прутьев земляной пол у своей двери. Бумажная одежда ее была изорвана и клочья, а голову облегала полинявшая тряпка, концы которой женщина связала на затылке.