Чтение онлайн

— Слава новокрещенному казаку Панкратию!

— Слава, слава, слава! — отголоском отозвалось за его спиной, раскатилось по округе.

Дарган взмахнул рукавом черкески с белым отворотом, осенил себя с ребенком широким крестом:

— Отцу и сыну! Аминь!!!

Прошло двадцать лет. По охраняемой терскими казаками Кавказской линии от устья Терека до устья Кубани не прекращались кровавые стычки с непокорными горцами. Особенно яростными они были на кизлярско–моздокском участке. К власти пришел третий имам Дагестана и Чечни Шамиль, в отличие от первого имама Гази Магомета и его не столь агрессивного последователя, он не стал углубляться в бесполезные политические диалоги, а сразу объявил русским колонистам газават, одновременно взялся за строительство имамата — независимого мусульманско–теократического государства на территории Кавказа. Аулы по правому берегу реки Терек закипели страстями, горцы уже не делились на абреков и мирных, на лошадях они группами переправлялись на левый берег и разбойничали в приграничных населенных пунктах, не щадя ни детей, ни стариков, угоняя в рабство молодых мужчин и женщин. Резня была страшной, даже турки позавидовали бы братьям по вере, когда с крашеными хной ногтями и бородами те набрасывались на людей бешеными шакалами, валили их на землю и как баранам перерезали горла, выгребая из куреней все до последнего. Регулярные войска не справлялись с возложенной на них задачей, потому что воевать с летучими отрядами разбойников были не приучены, а действовать одинаковыми с ними методами не позволяли введенные еще Александром Первым демократические преобразования. Военная машина Российской империи начала пробуксовывать, вместо того чтобы отодвигать границы вглубь извечного врага — Турции — присоединяя новые земли, она застряла на месте. Вдруг выяснилось, то, что получалось с великолепно обученными европейскими армиями, на Кавказе оказалось совершенно непригодным. Впрочем, о бесполезности войны с горскими племенами, как и о принуждении их жить по меркам цивилизованным, говорил еще Главноуправляющий по делам Кавказа, обосновавший ставку в грузинском Тифлисе, генерал Ермолов, которого за семь лет до Шамиля убрали с этого поста за сочувствие офицерам декабристам, выводившим якобы революционно настроенные войска на Сенатскую площадь в Санкт — Петербурге. Населенная преимущественно мужиком–деревенщиной, Российская империя тогда так и не проснулась, и спать ей отводилось как Илье Муромцу еще тридцать три, обещавших растянуться неизвестно на сколько, сказочных года. Купился Ермолов дешево и сердито, ко всему вольнодумец на дух не переносил первобытного уклада жизни горцев, особенно надуманной их гордости.

Но имперские амбиции верхушки, совместно с нарастающим валом промышленной капитализации, требовали расширения пространств. К тому же, у каждого русского в крови тоже бродил завет его пращура Чингизхана, завещавшего потомкам со смешанной русско–татарско–монгольской кровью, дойти до последнего моря. Костедробильная машина медленно, упорно начала перемалывать упрямство горцев, оставляя после себя кланы ненавистников. Эти кланы–племена только ждали момента, чтобы отомстить за поломанный каменновековой образ их жизни, не признавая ни просвещения, ни благ, с ним связанных. Поговорка: сколько волка ни корми, он все равно будет смотреть в сторону леса, здесь проявила себя в полной мере.

Но все равно, с легкой руки татаро–монгольских ханов каша их преемниками — русскими царями и приближенными вельможами — была заварена, и расхлебывать ее предстояло в веках, как всегда, простому народу.

Весна разбежалась по станичной улице комками подсохшей грязи, солнечными бликами на окнах и готовыми лопнуть на деревьях почками. Салатного цвета листья похожих на свечи раин уже отсалютовали ей зелеными фонтанами крон вдоль обочины дороги или такого же колера зарослями плодовых деревьев в садах. Чувства у людей обострились, заставляя воспринимать окружающее с радостным изумлением, глаза стали ярче, а у девок вдобавок припухли губы. На просторном дворе перед добротно срубленным куренем подросток — казачок лет пятнадцати в ладно сидящей черкеске — разводил по кругу тонконогого кабардинца. Он держал в руках длинный повод, одним концом которого захомутал шею жеребца, вторым же помахивал, заставляя его бегать вкруг себя широкой рысью. Конь стремился сорваться на сноровистый галоп, он задирал точеную голову кверху и взвизгивал, сердито и радостно. Казачок осаживал баловня хлестким ударом, снова принимался учить лошадь бежать ровной иноходью. В избе скрипнула входная дверь, на лестницу вышла светловолосая стройная женщина лет тридцати пяти, понаблюдав за подростком, крикнула.

— Иди в дом, Пьер, обед готов.

— Иду, — не оборачиваясь, отозвался тот. — Щас Орлика в стойло сведу и прибегу.

— Я два раза не повторяю, — спокойным голосом предупредила женщина.

Казачок послушно укоротил повод, подхватив кабардинца за петлю под мордой, бегом направился с ним к конюшне. В это время к воротам подъехал всадник на таком–же, как во дворе, кабардинце, скорее всего, лошади были от одной матери. Соскочив на землю, он скинул бурку, ловко уложил ее позади седла, рукояткой нагайки толкнул створки ворот. Это был парень лет девятнадцати с пшеничными усами на смугловатом лице, глаза были темными, а волосы светлыми. На черкеске топорщились урядницкие погоны.

— О, Пако, как вовремя, — заметив его, воскликнула женщина, спустилась по ступенькам вниз. — Мы с бабукой тебя уже заждались, сынок, почему не сменился пораньше?

— На кордоне опять стычки с немирными, — разгладив хмурое лицо, пояснил парень, взяв коня под уздцы, пошел прихрамывая по двору. — Пришлось в секрете лишнего просидеть.

— Ты не ранен? — забеспокоилась женщина.

— Ногу подвернул, когда в седло вскакивал. Пустяки.

— А где отец?

— За мной спешил.

— Заводи лошадь и проходи в дом, все уже готово, — женщина пригладила волосы, вышла за ворота встречать мужа.

За столом разместилась вся большая семья, по правую руку от хозяина сидели его старший сын, затем сразу младший, среднего дома не было. По левую пристроились жена и две дочери. Мужчина с погонами сотника на рубашке перекрестился, первым зачерпнул из глубокой глиняной тарелки, за ним заработали деревянными ложками остальные. Посуда быстро опустела, когда очередь дошла до мясного, в дверь кто- то постучал.

— Я открою.

Сухонькая старушка, мать главы дома, протащилась к выходу, впустила в избу Гонтаря, старого друга семьи, тот нашарил глазами старообрядческие иконы в переднем углу, осенил себя крестным знамением:

— Бог в помощь, — шутливо поприветствовал он. — Даргашка, я к тебе по делу.

— Тогда присоединяйся, на голодный желудок какой разговор, — Дарган пригладил волосы, подождал, пока друг займет место за столом, спросил. — Словили абреков?

— Одного словили, а другой ушел, гад, как кошки живучие, — принимая чапуру с чихирем, досадливо качнул чубом Гонтарь. — Казаки на нем живого места не оставили, из ружей в упор стреляли, а он в воду бултыхнулся и ниже по течению на другой берег выполз. А там немирные налетели осами, уволокли в свой аул.

— Залечит раны, опять объявится.

— А ни то, их уже не остановишь, — принимаясь за мясо, согласился друг. — Раньше не так безобразничали — и мы отпор давали, и добычу от разбоя еще не раскушали.

— А теперь самодержец повелел в аулах ничего не трогать, абреков на месте не расстреливать, баб ихних намеками не беспокоить, вот они и обнаглели, — дополнил рассуждения Гонтаря старший сын хозяина Панкрат. — Да Шамиль еще набубнил горцам молитвы про свободный имамат.

— О то ж, а мы расхлебывай…

Когда с обедом было покончено и в комнате наступила сытая тишина, Гонтарь обратился к хозяину:

— Дурную весть я в твой дом принес, брат казак.

— Говори, — Дарган бросил руки на стол.

— Внук Ахмет — Даргана, Муса этот, подрос, обещался за отца и за деда отомстить.

Головы всех невольно повернулись к гостю, на лицах отразилась настороженность. Женщина встала, молча взялась убирать посуду. Изредка будоражившая семью легенда о кровной мести, двадцать лет не дававшая о себе знать, вдруг оказалась явью. Панкрат коротко взглянул на отца, положил ладонь на рукоять кинжала, младший Захар сдвинул светлые брови. Девки Аннушка и Марьюшка, знавшие о легенде из рассказов батяки о его военных походах, пока еще не поняли серьезности известия, но интуитивно ощутили угрозу.

— От кого ты про это узнал? — помрачнел Дарган.

— Абрек проговорился, которого мы взяли живым, сказал, Муса готовится уйти в засаду на нашем берегу, — пояснил Гонтарь. — Еще говорил, он поклялся на оружии принести твою голову и бросить ее к ногам своей матери.

— А где этот абрек сейчас?

— Ермилка не вытерпел оскорблений, порубил в куски прямо возле сторожевой избушки. У него тоже злость на чеченов, за брата.

В комнате зависла тишина, нарушаемая лишь позвякиванием тарелок и чугунков. Наконец женщина убрала посуду, подхватила девок за руки, увела в горницу, и без того им было дозволено сидеть за одним столом с батякой, когда в казачьих семьях, как в татарских, было разделение по старшинству и по полам. Пришлая натура матери чувствовалась во всем, начиная с равенства с мужем и кончая книгами на русском и французском языках на отдельной полке.

— Зря я последнюю дочь Ахмет — Даргана пожалел, — сунулся в кулаки хозяин дома. — Тогда бы бирючонка, этого Мусу, отдали бы на воспитание в чужую семью.

— Какая разница, они тоже напомнили бы ему о кровной мести. У них это закон.

— Оно так, да не совсем, — Дарган поломал пальцы на руках. — Не о себе беспокоюсь… Не вовремя сейчас затевать поединок с каким–то малолетком, средний сын Захар вот–вот с учебы вернется, за ним другие пойдут.

— Беда никогда не приходила вовремя, — вздохнул Гонтарь. Помолчав, добавил. — Может и правда старшую дочь главаря абреков надо было сгубить, чтобы одним кровником стало меньше. Это она науськивает своего сына, мол, мужчина он или нет.