Две жены господина Н.
Шрифт:
В какой-то момент Дмитрию вдруг стало жаль оставить и всех этих людей, и маленький тихий городок, и Волгу, и все, что уже так прочно вошло в его жизнь.
— Господа, фотографию на память, — суетился вездесущий фотограф Йогансон, пожаловавший на вокзал со своей камерой и треногой. — Дмитрий Степанович, извольте встать в центре группы. Так, прекрасно. Кучнее, господа, кучнее! Не все попадают в кадр!
Вспыхнул магний, и одно из последних мгновений демьяновской жизни следователя Колычева оказалось запечатленным на фотографической пластинке.
— Тарас Григорьевич, — тихо обратился Колычев к Задорожному, воспользовавшись всеобщей суетой, — у меня к вам одна просьба напоследок. Я заказал мраморный памятник на могилу Бетси — фигуру плачущего ангела на высоком пьедестале. Его уже доставили из Саратова, но оказалось, пока нельзя установить на могиле, земля еще как следует не осела, да и размывает ее осенними дождями, памятник может наклониться. Проследите, чтобы все потом сделали как надо.
— Не беспокойтесь, Дмитрий Степанович, голубчик. Прослежу лично, у меня ни одна каналья не подгадит в работе. Все в лучшем виде обустроим по весне. А моя супруга цветочков на могилке посадит. Не тревожьтесь, за всем последим.
Дмитрий, заговорившись с исправником, не сразу заметил, что к нему проталкивается незнакомый седой человек. Он был бедно одет, лицо его, обветренное и темное, рассекал большой шрам. Пробравшись сквозь толпу провожающих, человек неожиданно рухнул перед растерявшимся Колычевым на колени и хрипло сказал:
— Спаси тебя бог, благодетель!
Задорожный, вглядевшись в странного субъекта, вдруг ахнул.
— Это же Тихон-стекольщик! Тот, что за убийство Матильды Новинской на каторгу пошел! Как изменился-то! Вот она каторга, что с людьми делает…
— Так точно, — подтвердил человек со шрамом. — Безвинно пошел на каторгу и сгинул бы там, если бы не благодетель мой, господин судебный следователь! В ножки вам, ваша милость, кланяюсь за добро ваше! Вечно бога молить буду — хоть помереть теперь дома сподоблюсь, под родной крышей. Спасибо за заступничество ваше, с каторги вы меня вернули… Слава богу, успел свидеться с вами и поблагодарить! Примите подарочек от меня на добрую память.
— Да что ты, голубчик, зачем? Ты встань, встань, ради бога!
Дмитрий чувствовал страшную неловкость, а Тихон уже разворачивал сверток в полотняной тряпице, который был у него под мышкой. Там оказалась добротная деревянная шкатулка, украшенная сложнейшей резьбой. На крышке в центре орнамента был вырезан затейливый вензель «ДК».
— Примите, ваша милость, не побрезгуйте! Самолично я для вас резал, от чистого сердца. Как мне сказали, что судебный следователь Дмитрий Степанович Колычев добился, чтобы дело мое пересмотрели, так я уж и не знал, чем благодарить!
— Возьмите, возьмите подарок-то, Дмитрий Степанович, не обижайте мужика, — зашептал Задорожный. — Я ведь вам говорил, что порой нельзя не взять то, что поднесут от чистого сердца.
Начальник станции в форменной железнодорожной фуражке ударил в колокол, давая первый сигнал к отправлению.
— Господа пассажиры! Прошу занять свои места в вагонах! Пассажирский поезд на Москву скоро отправляется!
Дмитрий прошел в вагон первого класса и выглянул из окна. Толпа, сгрудившаяся на перроне, махала ему платками и фуражками. Провожающие кричали вразнобой:
— Прощайте, прощайте, дорогой Дмитрий Степанович! Не забывайте нас, Митя! Пишите! Непременно, непременно пишите! Приезжайте в гости, мы всегда вас ждем, помните! Храни вас господь, Дмитрий Степанович! Счастливого пути и удачи!
И вдруг из общего хора вырвался один отчаянный, пронзительный женский голос, неизвестно кому принадлежавший:
— Я люблю вас, Митя! Люблю!
В последний раз ударил колокол.
— Поезд отправляется, господа! — возвестил звучный бас начальника станции. Дежурный жандарм взял под козырек. Духовой оркестр грянул «Гром победы раздавайся».
Вагон дернулся, качнулся и поплыл мимо перрона, унося судебного следователя Колычева в Москву.
Потерянная душа
Глава 1
Боевая организация партии социалистов-революционеров переживала нелегкие времена. Начиная с марта шли массовые аресты боевиков. Регулярное проведение терактов, державших всю страну в напряжении, настолько затруднилось, что всерьез дебатировался вопрос о временном приостановлении террористической деятельности.
Однако пока руководство организации оставалось на свободе, далеко не все еще было потеряно.
Борис Савин, скрывавшийся в Финляндии, смог благодаря помощи финской партии Активного Сопротивления (считавшей эсеров соратниками по борьбе) под видом яхтсмена морем перебраться в Швецию. Такой способ бегства от жандармов чрезвычайно понравился Савину — море, свежий ветер, солнце, прогулка под парусами в хорошей компании — и, глядь, ты уже за границей… В начале сентября он выехал из Стокгольма в Женеву.
Однако после бурлящей в революционных потрясениях России (взрывы, перестрелки, сложные политические интриги, бегство от ареста — вот это и называется жизнью, не правда ли?) Швейцария с ее добропорядочными, вежливыми гражданами, аккуратными домиками и маленькими клумбами, засаженными яркими осенними цветами, показалась ему слащаво-игрушечной, кукольной. И вообще, все вокруг стало как-то раздражать. Убежать от охранки, чтобы надолго затаиться в мирной Женеве — разве это дело для несгибаемого борца с самодержавием?
Теплая, солнечная осень, темное пиво в уютных закусочных, хорошенькие девушки, танцующие в варьете… Открыто наслаждаться всем этим было, откровенно говоря, просто преступно (к тому же в Швейцарию съехалось много видных революционеров, и каждый с интересом приглядывался — а чем же занимаются здесь соратники, не обуржуазились ли еще, часом?).
Нужно было изобрести какой-нибудь предлог, делающий пребывание в Женеве очень важным, жизненно необходимым для Савина делом, по крайней мере в глазах товарищей по партии, да и в своих собственных.