Чтение онлайн

3 апреля

Сегодня утром повесили… повешали… короче говоря, вздёрнули на виселицу одного типа – какого-то главаря китайской банды. Делают это прямо здесь, во дворе тюрьмы, тюрьмы Пуду, неподалёку от центра Куала-Лумпура, примерно в сотне ярдов от того места, где сижу я, но из моей камеры виселицы не видно. Камеры через проход получают полный обзор. А вот осуждённые ребята – нет. Нас держат по другую сторону здания. Если подтянуться, то можно до уровня подбородка, то через оконную решетку можно разглядеть крыши домов через улицу. Первый раз, когда я взгляну на эшафот, будет и последним.

Сейчас бьют палками (это предварительное наказание), но воплей мы не слышим. По крайней мере, я не слышу ничего. Сегодняшний парень стал четвёртым, кто угодил в петлю с тех пор, как в августе прошлого года сюда заехал я. Полагаю, он получил по заслугам – даже избиение палкой. Эти китайские бандиты – люди мерзкие, гнусные и подлые.

Может, я и скрываю свой страх. Не хочу показаться легкомысленным. А хотя, может, и хочу, из чистой нервозности, только не хочу, чтобы ты подумала, будто я влезу в петлю с легкомысленным отношением. Вот и всё, мне осталось всего три дня. Я умираю. На пустой желудок. Без последней трапезы, но с молитвой неверующего на устах. Если ты всё ещё веруешь, Кэти, то помолись за меня. Помолись за меня, если всё ещё веруешь.

4 апреля

В Южном Вьетнаме я думал, что меня оставили не у дел. Перевели туда, где я мог бы посидеть и подумать о войне. Но на войне нельзя остаться не у дел, а ещё на войне нельзя думать, ни за что нельзя думать. Война – это прямое действие или смерть. Война – это прямое действие или трусость. Война – это прямое действие или предательство. Война – это прямое действие или дезертирство. Улавливаешь суть? Война – это прямое действие. Размышление ведёт к измене.

Дядя рассказал мне однажды, что как-то раз видел, как один солдат бросился на ручную гранату. Как думаешь, подумал он сперва, этот парень? Нет. Храбрость – это прямое действие. Размышление – это трусость.

Солдат выжил.

Я – дядин наследник. После того, как он умер, его дух вселился в меня. Умер он вскоре после того, как я видел тебя, Кэти, в последний раз. По-моему, всего через несколько месяцев.

Думаю, ты с ним как-то раз даже встречалась. Ты назвала его старым плутом. Он был из тех ребят, которые выглядят так, будто состоят из небольших булыжников, самый крупный из которых находится посередине. У него были седые волосы, стриженные ёжиком. Помнишь эту причёску? А дядю моего помнишь? Такого человека забыть нелегко. Он говорил: «Легче добиться прощения, чем разрешения», «При возникшей возможности не сомневайся», «Сожалей не том, что сделал, а о том, чего не сделал», и тому подобное. Но вот он умер, и его дух вселился в меня. Имелось некоторое сомнение в том, действительно ли он скончался, но не с моей стороны. Будь он жив, его дух в меня не вселился бы.

Пожалуйста, не думай, будто я впадаю в мистику. Когда умирает кто-то из близких тебе людей, а я думаю, это не такой уж уникальный опыт, прямо скажем, довольно заурядный – так вот, в этом случае вполне нормально начать замечать, как они на тебя повлияли, а возможно, и начать потворствовать поощрять это влияние, давать ему раскрыться по полной. Чтобы они продолжали жить наши наставники продолжали жить в нас. Вот о чём тут речь. Вовсе не об одержимости духами предков или чём-то в этом роде.

5 апреля

Остаётся Бог.

Я в опасной близости от того, чтобы отказаться от прощения. Умереть в нераскаянии из-за гнева на самого себя. Умереть без молитвы на устах. Четырнадцать лет прожил я без молитвы. Четырнадцать лет переходил на другую сторону улицы всякий раз, когда думал, что моя тень может невзначай упасть на церковную стену.

Знаю: если помолишься за меня

Твои молитвы коснутся Бога

И Бог коснётся моего сердца

И тогда я раскаюсь

Думаю, меня потянуло к тебе, потому что ты была вдовой – как моя мама. Ребёнок одной вдовы, любовник другой. Ты меня пугала. Своей страстью и своей верой. Своим горем и трагедией. У моей мамы это всё тоже было, но завуалированное и деликатное. Вот я и сбежал от вас, девчонки, – от обеих. А кроме того, не отвечал на твои письма. Ну и вот тебе, пожалуйста, письмо от меня, на которое тебе уже никогда не ответить.

Ладно…

Ладно, Кэти Джонс. Наш забавный маленький надзиратель стоит у меня над душой и ждёт этого письма. Последний шанс успеть на почтовый поезд. Ну а завтра утром я отчаливаю.

Господин надзиратель, если вы это читаете, au revoir! [141]

И тебе тоже. Au revoir, Кэти Джонс!

Если бы мне пришлось пройти через всё это заново, я бы не стал сбегать.

С любовью,

Шкип.

Да, она помнила этого дядю. Он впечатлял с первого взгляда. При виде него на ум сразу приходило слово «доблесть» – слово, которого она не применяла ни разу в жизни. Опасный тип, но не для женщин и детей.

Шкипа она помнила так же смутно. Скорее мальчик, чем мужчина. Он шутил, юлил, притворствовал, лгал, не давал вспомнить ничего определённого. Это его нынешнее представление о себе – даже при том, как разрывалось у неё сердце, Кэти не до конца верила письмам.

Она снова взглянула на фотографию, на которой несколько десятков филиппинцев окружали застрявшее джипни, и почувствовала себя очень тронутой – даже сильнее, чем газетной фотографией Шкипа, его чумазым выцветшим лицом, его искалеченным высокомерием и жалостью к себе; сильнее, чем если бы он прислал из той, дамулогской эпохи свой портрет, её портрет или их совместное фото.

Кэти сложила всё обратно в сумочку и села с закрытыми глазами. Она почти не помнила, как попрощалась с Джинджер. Неужели она повела себя столь нелюбезно?