Чтение онлайн

Я сглатываю при виде того, как она лежит на мне. От тепла, которое распространяется не только по моей ноге, но и по всем остальным частям моего тела. Я снова сглатываю. Затем прочищаю горло.

Она начинает мурлыкать.

Хотя человек может меня ненавидеть, ее анима явно не испытывает того же.

Генри устраивается по другую сторону от нее, комочек голубого пуха среди золота. Меня охватывает странное желание. Аурелия, возможно, ничего из этого не вспомнит, и все сказанное здесь и сейчас вряд ли будет воспроизведено между нами. Это заставляет моего анимуса мурлыкать, несмотря на стальные оковы. У него развязывается язык.

Стараясь не прикасаться к ней, я шепчу слова, которые никогда не думал произносить.

Глава 8

Лайл

Одно из моих самых ранних детских воспоминаний — как мы с братьями и сестрами пили по вечерам «Майло».

Там была человеческая девочка, дочь мужчины, который владел нелегальным парком дикой природы, где я родился. Мама Скай давала ей перед сном горячий Майло, а она прокрадывалась к клеткам с детенышами и выливала половину своей кружки в нашу кормушку.

Четверо моих братьев и сестер и я сбивались вокруг блюдца и лакали так быстро, как только могли. Скай хихикала и называла нас «глупыми малышами», а еще часто рассказывала о том, как прошел ее день. Казалось, ей совсем не с кем было поговорить.

Это хорошее воспоминание, несмотря на ад, который там творился.

«Заповедник дикой природы Ульмана», так называлось это место. У них были «Всевозможные коалы, вомбаты, тасманские дьяволы и уникальный прайд львов, которые проявляют удивительные интеллектуальные способности семь дней в неделю с девяти до трех».

Я так и не узнал, как моя мать, ее жена и двое мужей оказались в клетках Ульмана. Нам не разрешали общаться с нашими родителями, и я даже не знал, как они выглядят в человеческом обличье, потому что нам было запрещено превращаться.

Моя мать родила три помета в своей звериной форме. Такое было немыслимо до того, как Фредрик Ульман, известный биолог, исследователь и фанат львов, заставил это произойти.

Его любимым инструментом был электрошокер для крупного рогатого скота, настроенный на высокое напряжение для взрослых львов и на низкое для новорожденных львят. Его методы работали настолько хорошо, что мы вообще больше не принимали человеческий облик. Но вместо того, чтобы полностью превращать нас в животных, Ульман сохранял наш человеческий разум с помощью своего стиля дрессировки. Электричество в качестве наказания и еда в качестве поощрения.

Нас держали в вольерах на открытом воздухе: родителей — во взрослой клетке, а детей — в клетках для детенышей. Когда мы перестали кормиться из бутылочки, он перевел нас в клетки для подростков.

Ульманы учили детенышей читать, писать и рисовать. Это было частью трюков, которые он заставлял нас показывать туристам, посещавшим «заповедник» дикой природы каждый день. Это был один из последних сохранившихся парков такого рода, остальные расформировало правительство в 80-х годах. Но Ульману с его связями и расположением в регионе каким-то образом удалось сохранить своих «питомцев», как он нас называл.

В отличие от других анималия, мы все родились львятами и сразу же были отняты у матери для искусственного вскармливания и дрессировки.

Каждый раз, когда мы перекидывались в наши человеческие формы, нас били током, чтобы заставить перекинуться обратно. Каждый раз, когда мы засыпали и перевоплощались, нас снова били током.

Такого рода тренировки лучше всего действуют на детенышей, но мы взрослели медленнее, чем люди. Большинству из нас потребовалось около четырех лет, чтобы привыкнуть оставаться в кошачьей форме во время сна.

Если бы мы не научились, недостаток сна свел бы нас всех с ума. Те, кто не научился, исчезли.

Всё потому, что Ульман хотел, чтобы мы сохраняли свои человеческие когнитивные функции для представлений, которые он устраивал для туристов. Нам было сложно, но дети легко адаптируются, и мы научились читать, писать и думать, даже находясь в звериной форме.

Двое детей и жена Ульмана помогали нас воспитывать, но его младшая, Скай, питала особую симпатию к детенышам, как это часто бывает у маленьких девочек. Она помогала тренировать нас, используя электронные кнопки, которые при нажатии произносили слова. Мы, детеныши, бегали по арене и обращались к аудитории с помощью этих кнопок. Публика задавала нам глупые вопросы, иногда простые математические уравнения, и мы отвечали.

Они смеялись, они хлопали. Мы возвращались в нашу клетку и делали то же самое на следующий день. Наши родители выполняли другие, более опасные трюки, чтобы привлечь толпу. Раз в неделю Ульман устраивал «Убийственное сафари», во время которого люди разъезжали на грузовиках для сафари и охотились на них с пейнтбольными ружьями. Если в наших родителей попадали, они должны были упасть и притвориться мёртвыми. Тогда мне это казалось забавным. По крайней мере, они могли бегать, в то время как нас, детенышей, держали в маленьких клетках.

Однажды, когда мне было восемь, кто-то из зрителей задал странный вопрос.

— Тебе нравится здесь жить?

К тому возрасту я немного осмелел и сразу же нажал лапой кнопку «нет».

Вся аудитория замолчала.

Той ночью Ульман забрал меня от моих братьев и сестер и заставил спать в одиночку.

— В следующий раз соври, — сказал он, приставляя электрошокер к моему лицу.

Можно подумать, что после многих лет применения электрошока можно привыкнуть к нему, но от этого боль не становится меньше. Он пронзил мое маленькое тело, и меня швырнуло на пол клетки.

Когда отец Скай ушел, я задал ей вопрос с помощью кнопок.

— Разве лгать не плохо?

— Ты животное, — упрекнула она. — Откуда ты знаешь, что хорошо, а что плохо? Все, что люди вам говорят — правильно, иначе и быть не может.

Но я ей не совсем поверил. Не знаю, что отличало меня от моих братьев и сестер, но я несколько раз задавал Ульману вопросы. Я даже использовал кнопки, чтобы обращаться к толпе способами, которые были запрещены. Возможно, мои гормоны должны были вот-вот взыграть. Не знаю.

В конце концов Ульману надоели мои расспросы. Я был любимцем публики, и он не хотел от меня избавляться, потому что я никогда не был агрессивен по отношению к нему. Поэтому он сделал то, что, как он знал, заставит меня прислушаться.

Он забрал меня от семьи.

Я был накачан успокоительными, но не спал и чувствовал страх на каждом шагу. Поездка в аэропорт. Погрузка в странное транспортное средство, от которого болели уши и которое издавало громкие звуки, пока скользило по небу. У Ульмана были какие-то дела на нелегальной бойцовской арене для детенышей, где он заставил меня смотреть, как дети в человеческой форме когтями и клыками избивают и разрывают друг друга до крови.