Чтение онлайн

— Что ж, это неудивительно. Стычки в Эдронеме и захват Амаунета дали понять, что Арруму необходимо усилить оборону.

— Никакой обороны, — протянул эльф. — Только нападение.

Я непонимающе нахмурился. Маэрэльд никогда не стремилась нападать первой, ведь в этом не было никакой выгоды: расширять земли эльфам было незачем, тем более теряя такого ценного союзника, как королевская семья.

— Мать зовет себя посланницей Богини, но внутри нее клубится тьма, цепко схватившаяся за некогда светлое сердце, — прошептал Индис. — В умах старейшин плетутся еще более изощренные интриги, чем при дворе.

— Хочешь сказать, что задуманный Минервой переворот вложен в ее разум извне?

— Я не могу этого знать, — покачал головой он. — И надеюсь, что ответ на твой вопрос отрицательный. Но, уверяю, Азаани никогда не делится пророчествами до конца.

— Ни с кем, кроме тебя? — предположил я.

Индис устало потер глаза, как будто отгоняя скопившуюся в них тоску. Тяжелый груз страшных знаний вполне мог оказаться причиной потускневшей искры, прежде так страстно горевшей в каждой клеточке его тела.

— Она видела войну. Во всех красках, ощущая брызги крови на лице и руках. Видела смерти большинства из нас, — медленно говорил он, с трудом выдавливая слова из горла. — И свою — особенно ярко.

Я гулко сглотнул, понимая, к какой мысли он хотел меня подтолкнуть. Пророчества азаани всегда относились к ближайшему будущему, а значит, все события, что так или иначе вели к нему, уже произошли.

Войны было не избежать.

Кровавое море, без конца наполняющее кубок бойца, но не утоляющее сводящую с ума жажду.

Меня отправили в замок лишь затем, чтобы пламя в моей груди вышло из-под контроля, разгорелось, оставляя за собой след из страшных разрушений. Дать магии толчок, стимул, цель, которой не достичь в искусственных условиях: настоящий, всепоглощающий страх навеки лишиться свободы, что дарована мне кровью, и жизни, что я эгоистично мечтал провести в объятиях обещанной другому женщины.

Я громко выругался, ударив кулаком по стволу ближайшего дерева; испуганная внезапным звуком птица шумно покинула ветку, где едва успела обосноваться. Задержись она хоть на мгновение — запах горелой плоти ударил бы в нос.

— Я и без того прошу у этих людей слишком многое, — едва смог выговорить я. — Выходит, я обманом перетянул их на нашу сторону.

— Обманом?

— Отныне Минерва не может считаться единственной виновницей предстоящей битвы, — взглянул я на друга, и тот, набравшись смелости, не скрыл ответного взгляда. — Я считал, что мы защищаем принадлежащие нам земли Аррума, отстаиваем мифическое право Рингелана на nuru elda и то, что она символизирует. Но ради чего мы сражаемся в самом деле?

— Ради исполнения воли Богини.

Я горько улыбнулся и взглянул в темно-синее небесное полотно, хаотично украшенное крошечными светлячками; именно оттуда, по моим незрелым представлениям, Богиня должна была следить за каждым нашим шагом.

— Разумеется, мать Природа — превыше всего, — буркнул я. — И мы должны угождать ее кровожадным желаниям.

Индис едва сдерживался, чтобы не вспылить, и сжал кулаки так сильно, что те мгновенно побелели.

— Если боишься, что Ариадна сожалеет о своем выборе, скажи ей об этом, — вдруг предложил он. — И своими глазами увидишь, как быстро она в тебе разочаруется.

Я невидящим взором уставился на друга.

— Ты ходишь вокруг нее, словно побитый пес, виновато смотря в след, стоит ей повернуться к тебе спиной, — едва ли не с презрением бросил Индис. — Удивительно, что ты чуть не на сотню лет старше ее, и все равно ведешь себя, как дитя.

Я невольно поежился. Мне вдруг показалось, что он разорвал мою кожу, раздвинул ребра, ломая клетку, в которой я изо всех сил скрывал — в том числе, от себя, — дурные мысли, и выпустил их наружу, заполняя воздух чем-то зловонным и грязным. Сомнения отравляют сознание — так мне говорил отец. И я знал, что насквозь пропитан этой отравой.

— Ты никогда не мог набраться смелости, чтобы заглянуть внутрь. И ты всегда был таким, — продолжал эльф, расхаживая из стороны в сторону и размахивая руками. — Поверхностным и невнимательным. Отрицал любую ответственность. Так не хотел быть похожим на отца, так боялся повторить его судьбу… и посмотри, где ты сейчас.

— По-твоему я хотел этого? — прошипел я, не в силах совладать с чувствами. Вывести меня из себя оказалось чудовищно просто; правда всегда ранит сильнее лжи. Индис ничуть не испугался, и злорадное подобие улыбки изуродовало веснушчатое лицо. — Мечтал ввязаться в битву, в которой заведомо не смогу одержать победу? Хотел обратить ее жизнь в прах?

— Заткнись и послушай.

Голос его был низким и властным; к чему бы его не готовила азаани, интонациями правителя он овладел в совершенстве. Я едва сдержался, чтобы не завыть во весь голос, намеренно поступая наперекор приказу. Между пальцами, покалывая кожу, сверкали бледно-голубые змейки.

— Она бы никогда не пошла за тобой, если бы знала, какой ты придурок…

Что-то будто толкнуло меня в спину, и мгновение спустя пальцы моей правой руки сомкнулись на горле Индиса.

— Придурок, — хрипел эльф, часто и быстро дыша. — Потому что твоя упертость не дает тебе ясно мыслить. Повторить судьбу отца — малая плата за то, чтобы утолить ее жажду приключений и странствий, ничтожная, чтобы не оставить ее сердце разбитым на тысячи осколков. Она не была бы так терпелива, глядя на твои нелепые потуги сражаться на мечах, если бы это самое сердце давно не было в твоих руках. Ты не в силах остановить войнуи никогда не был, так вспомни, ради чего сражаешься. Не каждому из нас дозволено познать это чувство, но ты продолжаешь глупо отвергать в себе право его испытывать…

Его слова становились все тише и тише, пока наконец совсем не затерялись в ночной тишине. Кожа Индиса нагрелась под моими пальцами. Оглянувшись, я понял, что берег Сэльфела залит холодным белым светом; было нетрудно догадаться, что стало его источником.

Сердце гулко забилось где-то в области живота, прижимая меня к земле. Растеряв взявшийся из ниоткуда запал, я разжал пальцы и сделал несколько шагов назад. Тело с трудом подчинялось, реагируя лишь на малую часть указаний, что давало ему сознание.

Индис зашелся оглушающим кашлем, стараясь не прикасаться к шее, на которой я оставил несколько кровоточащих ожогов. Однако на его лице не было боли и злости; он сиял сильнее, чем когда-либо прежде. Всепоглощающее ликование.

— Неужели достучался? — удивленно воскликнул он. — Поразительно!

Я попытался произнести что-то в ответ, но то ли не находил слов, то ли сил, чтобы обличить их в звук.

— Не знаю, умру ли я среди мечей и стрел, но, уверен, несказанные слова преследовали бы меня вечно.