Чтение онлайн

— Личный интерес? — сухо спрашивает Тамерлан, вкладывая в этот вопрос все мысли сотрудников прокуратуры, кто в курсе происходящего.

— Страховка, — поправляю я, ощущая, как жилка на висках усиливает пульсацию. — Он будет вести параллельное расследование. Копать там, куда мы, со своим статусом и мандатами, не полезем. Или не захотим. Если он найдёт что-то, что ставит под сомнение нашу «чёткую картину» — мы узнаем первыми. Если нет… его выводы станут дополнительным гвоздём в крышку. Гвоздём, который я сам себе забью.

Я вижу, как в голове Цараева крутятся шестерёнки. Он взвешивает риски и выгоды. Признать, что нам нужна помощь «со стороны» — удар по гордости ведомства. Но игнорировать подозрительную гладкость дела — преступление против сути нашей работы.

— Рискованно, — наконец, заключает он. — Он может накопать лишнего. Испортит всё дело ещё до суда.

— Дело уже испорчено, — отрезаю я, и в голосе впервые прорывается жёсткая, неотшлифованная грань усталости. — Наша задача — докопаться до истины, а не до удобного вердикта. Поэтому я предлагаю начать с самого начала. Поехать на базу. Посмотреть всё своими глазами. Без протоколов, без фотографий. Просто посмотреть. Пока ещё есть что смотреть.

Цараев замирает на секунду, изучая меня. Он ищет признаки слабины, эмоций, личной заинтересованности. Видит ту же каменную маску. И, возможно, чуть более жёсткую складку у рта. И тени под глазами, которые не скрыть даже железной волей.

— Сегодня? — спрашивает он, меняя положение тела. Дело решено. Он принял вызов. И правила.

— Сегодня, — киваю я, вставая. Встаю, чтобы действие заглушило мысль: «Господи, только не это. Только не её вина». — Пока следователи допрашивают «очевидцев», мы должны увидеть всё своими глазами. Фотографии лгут. Глаза — никогда.

Мы выходим из кабинета. Нас провожают глазами все, кто попадается на пути. Вопросы никто не задает — все и так знают, чем пахнет в воздухе. Запах скандала, горя и бюрократической крови. Вместе с Цараевым садимся в мою машину. Стараюсь не выдавать свою нервозность агрессивной ездой. В салоне стоит напряжённая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя и тихим, навязчивым стуком моих собственных мыслей. Взгляд прикован к дороге, но мысли далеко. Они там, в той комнате в «Соснах», которую я ещё не видел, но уже ненавижу всеми фибрами души.

Цараев, сидящий на пассажирском сиденье, нарушает молчание. Он не смотрит в мою сторону, его внимание обращено на проносящиеся за окном деревья.

— Версия самообороны напрашивается сама собой, — голос лишён эмоций, будто читает доклад перед главным. — Молодой человек был в состоянии алкогольного опьянения, ранее замеченный в приставании к задержанной. Обстановка изолированной комнаты. Мотив у него простой и примитивный. У неё — инстинктивный. Она могла защищаться.

Я сжимаю руль, костяшки белеют, а на скуле начинает дёргаться нерв. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости, шевелится чёрное, липкое чувство вины перед Аминой. Если бы я не прислушался к ее желаниям, а гнул только свою, не отправил на курсы. Если бы я пересек сразу сомнительную дружбу между ней и этой Мари, никакой базы отдыха не было. А от мысли, что ее домогался какой-то ублюдок, чувствую, как внутри меня просыпается некотролируемый зверь. Ситуацию спасает то, что этот человек уже мертв. Если бы этот Ибрагимов дышал, он бы в скором времени перестал. То, что принадлежит мне, никто не имеет права трогать. Была моей ответственностью. И я её не сберёг. Теперь меня спасает от сумасшествия только одно: разобрать эту катастрофу так же хладнокровно, как он. По косточкам. Сжимаю зубы, кошусь на Тамерлана. Он ждёт от меня «но».

— Однако, — Цараев поворачивает голову, его взгляд острый, аналитический, — возникает два критических вопроса. Первый: откуда нож? По описи с базы — обычный кухонный, из общего блока. Он не лежал на прикроватной тумбочке. Значит, либо он принёс его с собой, что маловероятно для его целей, либо он уже был в комнате, либо… его принесла Амина. Но зачем ей нож, если она пошла туда, судя по её же первоначальным показаниям, чтобы «отлежаться»?

Молчу. За последние сутки этого дурдома я уже не раз прокручивал в голове эти вопросы. Сам же пытался придумать ответы. Что-то сходится, что-то вообще не клеится. Зная свою жену как облупленную, с трудом верю, что она с ножом шаталась по базе. С трудом верю, что она способна воткнуть нож в человека. У неё кишка тонка. Даже в состоянии аффекта. Но я не знал про флунитразепам. Я не знаю, в какого монстра могла превратиться моя тихая Амина под действием этого дерьма.

— И второй вопрос, — продолжает Цараев, — заключение судмедэксперта по её крови. Помимо алкоголя, там найдены следы флунитразепама — сильного седативного, который в уличном обороте часто используют как «прелюдию» к изнасилованию. И следы амфетамина. Грубая, опасная смесь. Коктейль, который мог вызвать у неё паническую атаку, паранойю, неадекватную агрессию… или полную беспомощность. Похоже, Кемаль хотел добиться своего наверняка. Любыми способами.

Шумно выдыхаю, будто получил удар в солнечное сплетение. Прикусываю изнутри щеку до вкуса меди. Картина, которую рисует Цараев, обретает чудовищную четкость. Не пьяная потасовка. Охота. Химически облегчённая охота на мою жену. Кровь стучит в висках в такт дворникам. Тяжёлая пауза затягивается, наполняя салон гулом моего бессильного гнева.

— Если это самооборона под действием психоактивных веществ, — наконец, произношу хриплым от сдерживаемой ярости голосом, — то её состояние может быть признано аффектом. Ограниченная вменяемость. Но для этого нужно доказать, что вещества были введены ей против её воли. И что нож оказался в её руках в процессе отчаянного сопротивления, а не был принесён с умыслом.

— Именно, — кивает Цараев. — Пока что у нас есть только анализ её крови. Нет свидетелей, которые видели, как он что-то подмешивал. Нет камер. Нет её внятных показаний о моменте, когда вещества могли быть приняты. Она утверждает, что пила только из стакана, который ей подал он. Который потом, разумеется, не найден. Удобно.

— Слишком удобно, — цежу сквозь зубы, резко перестраиваясь на обгон. Машина рычит, выплёскивая наружу крупицу того, что клокочет во мне. — Как и всё остальное в этом деле. Идеальная жертва, идеальный подозреваемый, идеальные доказательства. В жизни так не бывает.

— В жизни как раз так и бывает, — холодно возражает Цараев, даже не вздрогнув от манёвра. — Глупость, похоть, случайность и труп. Но твоя правда — тут слишком много «идеального». Особенно для такой… хаотичной среды, как молодёжная вечеринка. Кто-то мог прибрать за собой. Или за кем-то.

Я не отвечаю. Просто давлю на газ. База отдыха вот-вот появится из-за поворота. Мы едем смотреть на место преступления. Я должен максимально четко составить картину преступления, чтобы понять, кто Амина — жертва или преступница.

База замерла в оцепенении, как пациент после неудачной операции. После происшествия тут околачиваются лишь сотрудники, понуро переставляющие ноги. Атмосфера не просто удручающая — она пригибает к земле: поблёкшие гирлянды, свисающие как кишки некогда веселого чудища, пустые бутылки, застывшие в последнем тосте, окурки, втоптанные в грязь безысходностью.

Я иду туда, где нашли тело. Каждый шаг по земле отдаётся в висках глухим стуком. Этот стук — отсчёт. До чего? До новой правды или до окончательного краха? Кажется, в ближайшее время о нормальном сне даже нечего думать. Поразительно, как время сжалось в тугую пружину между «тогда» и «сейчас». Тамерлан сразу уходит в сторону административного вагончика — договариваться о записях с камер, которых, скорее всего, никогда не было, и опрашивать персонал. Он ищет улики. Я иду искать призраков. Наша тактика: он — официальное лицо, я — призрак, который должен заметить то, что скрывается от мундира. Или то, что мундир сам решил не замечать.