Чтение онлайн

Я выхожу из душа. Чтобы не сойти с ума от картин, которые рисует мое воображение, когда думаю о жене, мне нужно копать еще глубже в ее деле. На поверхности все указывает на то, что виновата она. Но я и Цараев думаем иначе. Идеальных преступлений не бывает. Где-то есть щепка, как заноза, которую мы пока не видим. Но я обязательно ее нащупаю.

Одеваюсь. Пиджак висит чуть свободнее. Ещё одна метка ушедшего времени. И снова мысли возвращаются к тупику. Парень с базы, затравленный, как зверёк, указал на директора. Взрослый, упитанный мужик с адвокатским щитом и спокойными, круглыми глазами. Он знает свои права. Он знает наши границы. Его объяснение — идеально отполированный булыжник здравого смысла: «экология», «переработка», «правила». Цараев и я чувствуем подвох. Чувствуем запах лжи, прикрытой бюрократическим одеколоном. Но чувствовать — не доказать.

И вот он, тупик. Не стена — зеркальная, скользкая стена. Об неё не разобьёшь голову — от неё отскакиваешь, униженный и обозлённый. Мы топчемся на месте, а где-то в это время «паук» стирает лапки и плетёт новую нить. А Амина… Амина считает шаги в своей камере.

Я стою посреди спальни, сверлю свое отражение в зеркале. Руки сами сжимаются в кулаки. Ярость, знакомая, горячая, бьёт в виски. Но сегодня к ней примешивается что-то новое. Не отчаяние. Нет. Горькое, холодное раздражение. Раздражение на себя. На свою неповоротливость. На то, что я всё это время бил в лоб этой зеркальной стены, вместо того чтобы найти её край. Возможно, я проиграл раунд. Но не всю игру.

Я резко выдыхаю, разжимая пальцы. Значит, нужно искать не там, где он сидит, а там, откуда он берёт деньги. Или куда их тратит. Или кого боится. Директор — не «паук». Он — крупная муха в этой паутине. А значит, у него есть связи, которые можно дернуть.

Я беру телефон. Экран холодный и безразличный. Цараеву пока нечего писать. Значит, нужно копать самому. Глубже. Грязнее. Я начну раскапывать землю у него под ногами. Докопаюсь до сути.

Спускаюсь вниз и выхожу из дома. Завтрак по расписанию, независимо от того, какие бури происходят вокруг семьи. В столовой все на своих местах. Возле меня место пустует. Его никто и не думает занимать. Однажды рядом вновь окажется Амина.

Дед при виде меня поджимает губы, но вопросы не задает, как и Эмир. Я знаю, им хочется как-то помочь, но сейчас ситуация складывается так, что ни наша власть, ни репутация, ни деньги не играют роли. Они не вытащат Амину на свободу. Нужны доказательства. Весомые, которые пригнут виновника к земле.

Выезжая со двора, буквально через метр под машину кто-то кидается. Резко давлю на тормоз, меня отбрасывает на руль. Матерные слова едва слышно срываются с губ, когда я резко отрываю дверь и подхожу к капоту. Усмехаюсь, уперев руки в бока. На земле валяется как человек без определенного места жительства Ратмир.

— Вставай! — рявкаю, слегка пнув его ботинком по ноге. — В противном случае перееду и не моргну. Ты знаешь, что я не шучу.

Ратмир за время нашей последней встречи последние мозги не растерял. Поднимается, кряхтит, трет якобы ушибленные места и изучает меня. Я прищуриваюсь. В голове рождается версия, которая на первый взгляд кажется безумной. Однако помня, как он подложил под меня свою сестру, я теперь не исключаю возникшую версию. Но чтобы ее озвучить Цараеву, мне нужно хоть что-то, кроме своих мыслей.

— Садись, нужно потолковать, — приказываю, кивнув Ратмиру на машину. Он удивляется, но послушно семенит к пассажирской стороне и залезает в салон. Я возвращаюсь за руль.

Везу родственничка в место, где он уже бывал. В тот самый дом, в тот подвал. Место — тоже участник нашей беседы. Оно напомнит ему о границах, которые нельзя переступать. О цене, которую он уже платил за наглость.

Ратмир нервничает, я чувствую это, как пружину, натянутую до предела на пассажирском сиденье. Но по привычке, вероятно, унаследованной от отца-балабола, пытается выглядеть уверенным. Он выпрямляет спину, хотя она всё равно сгорблена бедностью. Он делает равнодушное лицо, хотя веки дёргаются. Без слез не взглянешь. Как собака, которую выгнали на мороз, но она всё ещё пытается рычать, показывая жалкие остатки зубов.

Я скольжу по нему взглядом, анализирую его, как ученый свою подопытную крысу. Худой, неопрятный, одежда — грязная смесь дешёвого ширпотреба и вещей, которые, кажется, никогда не знали стирки. Живёт ниже уровня выживания, в условиях, где мытьё и еда — не приоритет, а роскошь.

Он сейчас не просто беден, он как отброс. Тот, кто проиграл даже в простой борьбе за существование. Но именно это и делает его идеальным инструментом. У такого человека нет ничего. Ничего, кроме страха и злобы. А это — прекрасные мотиваторы для любой подлости.

Интересно, чем промышляет? Крадёт? Служит шестёркой у местных гнид? Или просто сгнивает, собирая по помойкам чужой хлам? Неважно. Он — призрак, которого легко использовать и ещё легче списать. Идеальный одноразовый исполнитель.

И главный вопрос, который сейчас сверлит мне мозг: что ему нужно сейчас? Он соблюдал приказ «не появляться» как святую заповедь. Что могло пересилить этот животный, выдрессированный страх?

Я сворачиваю на знакомую ухабистую дорогу. Ратмир невольно вздрагивает, увидев в окне ту самую ровную блестящую крышу. Страх берёт верх над наигранной уверенностью. Отлично. Страх сбрасывает маску. Его пальцы судорожно теребят край грязной куртки, челюсть напряжена, словно от боли. Страх — это то, с чего начнётся наш разговор. А закончится он только тогда, когда я пойму, является ли этот жалкий человек ключом к клетке моей жены или просто очередным замком на ней.

— Почему мы сюда едем? — шепотом спрашивает Ратмир, учащенно дыша. Он меня боится. Страх исходит от него волнами, кислый и резкий, как запах пота. Он не просто боится последствий — он боится самого места. Знает, что его ждёт. И всё равно идёт. Что заставило? Этот вопрос жжёт меня сильнее его страха.

— Хочешь, чтобы я официально тебя вызвал в прокуратуру? — иронизирую, едва заметно кривя губы, приподнимая бровь, заезжая во двор. Ворота медленно закрываются с глухим, окончательным скрежетом.

Глушу мотор. Тишина после гула двигателя кажется громче любого шума. Несколько секунд смотрю на серое крыльцо и черную дверь. Страх Ратмира можно физически пощупать, он наполняет салон, густеет. Но я лишь задумчиво барабаню пальцами по рулю. Отсчитываю последние секунды его иллюзий о контроле.

— Пошли, — говорю, и в голосе звучит не приглашение, а окончательный приговор, скользящий по лезвию. Тон, не оставляющий пространства для вопроса, жеста, заминки.

Он не разочаровывает. Вылезает из машины медленно, неловко, как будто его конечности забыли, как двигаться. Неохотно идёт позади, съёжившись, стараясь занять как можно меньше места в этом дворе. Слышу его шаги — шаркающие, робкие, полные желания сбежать.

Поднимаюсь по ступенькам. Достаю ключ. Вставляю, поворачиваю. Щелчок замка звучит на весь двор, как взвод курка. Открываю дверь. Сразу чувствую запах пыли, сырости и старого страха. Поворачиваюсь к Ратмиру. Он стоит в двух шагах, вжав голову в плечи, взгляд прилип к земле. Жестом — коротким, резким, как удар хлыста, — приглашаю первым войти. Не предложение. Испытание. Ритуал подчинения.

Он замирает. Видно, как глотает. Как по бледной шее пробегает судорога. Делает шаг. Потом ещё один. Не решается переступить порог. В его глазах мелькает животная паника дичи, загнанной в ловушку.