Чтение онлайн

Но выбора нет. Амина ждёт.

Зелёный.

Я еду дальше.

Часы показывают без девяти. Офис давно пустой. Таких одержимых работой, как я, единицы, но даже их сегодня нет. Пятница, поздний вечер, у всех свои планы: семьи, бары, постели. Я уверен, что во всём здании остались только я и Мари. Тишина давит на уши. Где-то в коридоре гудит лампа дневного света — мерно, надрывно, как перед тем, как перегореть. Слышно, как за окном шуршат шины редких машин. И больше ничего.

Мы часто задерживаемся допоздна. Разбираем текучку. Она думает, что это работа. Я думаю, что это охота. В кабинете приглушённый свет — горит только настольная лампа. Она выхватывает из темноты стопки дел, мои руки, край календаря на столе. Остальное тонет в полумраке. Передо мной несколько папок, но строчки плывут. Я не вижу их уже час. Мысли не здесь.

Поднимаю глаза. Сквозь приоткрытую дверь вижу стол Мари. Она сосредоточенно печатает — пальцы порхают по клавиатуре, губы чуть приоткрыты, на лбу задумчивая складка. Красивая картинка. Умная, старательная девочка за работой. Будто почувствовав мой взгляд, вскидывает голову и устремляет на меня свои огромные глаза. В них — вопрос, надежда, готовность. Она ждёт. Всегда ждёт. Каждое моё слово, каждый жест ловит, как рыба — наживку.

— Мари, можете принести чёрный кофе без сахара, пожалуйста.

Голос звучит мягко, дружелюбно. Чуть устало. Именно так должен звучать голос человека, который просто хочет взбодриться перед последним рывком. Она кивает. С готовностью вскакивает на ноги — слишком резво, слишком радостно. Я слышу, как стучат её каблуки по пустому коридору. Удаляются. Затихают.

Смотрю на календарь. Число обведено красным. До суда над Аминой осталось — я даже думать об этом не позволяю себе вслух. Если начать считать дни, можно сойти с ума. Можно сорваться. Можно ворваться к этой суке сейчас и вытрясти из неё признание голыми руками. Внутри поднимается горячая, мутная волна. Сжимаю челюсть так, что скулы сводит. Ногти впиваются в ладонь.

Пора.

Хватит этих игр, этих взглядов, этих «почти». Время вышло. Если нужно будет её сегодня поцеловать — я поцелую. Если нужно будет разложить на этом чёртовом столе — разложу. И даже не поморщусь. Не моргну. Не подам вида, что каждая секунда этой близости разъедает меня изнутри быстрее серной кислоты. Она убила человека. Она подставила Амину. Она спит и видит, как я от души ее трахну. Пусть получит то, что хочет. Потом получит то, что заслуживает.

В коридоре снова стук каблуков. Приближается.

Я откидываюсь на спинку кресла. Расслабляю плечи. На лицо натягиваю ту самую маску — усталого, но внимательного начальника, которому просто нужен кофе, чтобы доделать дела, которые нельзя уже откладывать.

Мари приоткрывает дверь плечом, входит с чашкой в руках, осторожно неся её, будто это не кофе, а священный напиток сближения. Пар поднимается над чёрной гладью, завивается в спирали, тает в полумраке кабинета. Она приближается. Я слышу её шаги — слишком лёгкие, слишком нервные. Она не знает, куда деть глаза: то на меня, то на чашку, то в пол.

Незаметно двигаю кресло в её сторону. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы траектория изменилась. Когда она оказывается рядом со столом, вытягиваю ногу. Легко, будто разминая затекшие мышцы. Подножка срабатывает идеально. Мари вскрикивает, взмахивает руками, чашка летит вперёд. Я резко откатываюсь назад, но не полностью. Ровно настолько, чтобы кофе достал меня, а она упала точно в цель.

— Чёрт! — шиплю, чувствуя обжигающую жидкость на груди, на животе. Рву рубашку — пуговицы летят в стороны, стучат по полу, по столу, одна звонко бьётся о стекло. Отбрасываю мокрую ткань в сторону.

Мари замирает. Она на полу. Между моих ног. Её руки упёрлись в мои колени. Пальцы побелели от напряжения. Лицо в нескольких сантиметрах от моего живота. Она медленно поднимает голову.

— Простите... — лепечет.

Голос хриплый, сдавленный. Она пытается приподняться, опирается на мои колени сильнее и застывает. Потому что я не отодвигаюсь. Потому что между нами больше нет никаких барьеров. Воздух в комнате густеет. Становится почти осязаемым — тягучим, как патока. Я чувствую его кожей — он липнет, обволакивает, душит.

Смотрю на неё. Её зрачки расширяются, заполняя радужку почти целиком — остаётся только тонкий ободок. Взгляд скользит по моему лицу, по плечам, по груди. Задерживается там, где капли кофе ещё блестят на коже, стекают вниз, к поясу брюк. Она сглатывает. Шумно, слишком громко в этой тишине. Облизывает губы — медленно, смакуя.

Я опускаю взгляд. На её губы. Влажные, припухшие, чуть приоткрытые. Она ловит это движение и задерживает дыхание. Мой взгляд скользит ниже. Декольте. Тонкая ткань блузки натянута. Я вижу, как часто, как неровно она дышит — ключица вздрагивает, кожа под ней пульсирует.

Мари не двигается. Не дышит почти. Только смотрит — жадно, отчаянно. Внутри у меня — тишина. Холодная, мёртвая тишина. Я фиксирую всё: её пульс на шее, дрожь в пальцах, запах духов, смешавшийся с запахом кофе. Всё идёт в копилку. Всё работает на план. Но где-то под рёбрами — холодный ком, который не рассасывается. Насилие над собой имеет цену.

Она медленно поднимает руку. Замирает на мгновение. В глазах — вопрос: можно? Потом, боясь спугнуть, касается моего колена. Кончиками пальцев. Просто кладёт ладонь. Ждёт. Я молчу. Смотрю на неё. Воздух между нами вибрирует. Ещё секунда — и случится то, после чего обратной дороги не будет.

— Мари, — говорю тихо.

Она вздрагивает, будто от удара током. В её глазах — надежда, ожидание, мольба. Я смотрю на неё ещё секунду. Потом в моём взгляде что-то меняется — она не может понять что, но чувствует: лёд вернулся.

— Встаньте.

Голос ровный. Спокойный. В нём нет того, что она хочет услышать. Она замирает. В глазах — растерянность, обида, непонимание. Потом медленно поднимается, опираясь на мои колени, на край стола. Встаёт. Поправляет блузку. Смотрит в пол. Я беру со стола салфетки, начинаю вытирать грудь, живот. Спокойно. Деловито.

— Принесите ещё кофе. И запасную рубашку посмотрите в шкафу, должна быть.

Она кивает. Выходит, пошатываясь. Провожаю её взглядом до двери. Когда остаюсь один, смотрю на разбросанные пуговицы, на мокрый пол, на свои руки, которые всё ещё держат салфетку. Внутри всё протестует.

Я никогда ранее так не поступал. Никогда не использовал своё тело как приманку. Я думал, что есть вещи, через которые не переступлю. Что грань держится на чём-то прочном — на воспитании, на принципах, на самоуважении. Оказывается, нет никакой грани. Есть только цель. И цена, которую ты готов за неё заплатить. Сегодня я заплатил тем, что позволил ей коснуться меня. Тем, что не отшатнулся, когда её пальцы легли на моё колено. Тем, что внутри — тишина вместо крика.