Чтение онлайн

Она усмехается. Ярче. Откровеннее. Внутри — взрыв. Горячая, мутная волна поднимается от желудка к горлу. Хочется врезать. Так, чтобы снести эту усмешку с её холёного лица. Я удерживаю себя, контролирую. Обуздываю жгучее желание.

— Я пригласила её с нами потусоваться, — Мари пожимает плечами, будто речь идёт о пустяке. — Думала, не согласится. Отмажется строгими родителями. Или ещё какой-то ерундой.

— Но она согласилась, — говорю тихо. Не вопрос — утверждение.

Глаза Мари вспыхивают. Она явно вспомнила то, что произошло дальше. Тот момент, когда всё пошло не по плану. Когда «правильная девочка» вдруг оказалась там, где не должна была.

— Согласилась.

Хочется выйти из кабинета и закурить. Хочется крушить всё вокруг, превращая в щепки этот стол, эти стулья, эту жизнь, которая сейчас сидит напротив и смотрит на меня с обожанием. Хочется убить. Хладнокровно. Осознанно. Без сожаления.

Я чувствую, как тёмное, нарушающее все законы контроля, бурлит внутри. Оно поднимается откуда-то из-под рёбер, заливает грудную клетку, подступает к горлу. Пальцы сводит — они хотят сжаться на её шее. Сейчас. Здесь. Плевать на всё.

Глубокий вдох. Медленный выдох. Если через десять минут Кохачева не признается, я удушу её собственными руками. От бессилия. От ярости. От того, что больше не могу это терпеть.

— И как нынче тусуется молодёжь?

Голос звучит ровно. В нём даже слышна насмешка — легкая, почти отеческая. Она прикрывает то, что внутри, как крышка прикрывает кипящий котёл.

— Весело, — Мари улыбается.

Она теряет бдительность. Расслабляется. Только что была натянута как струна — и вдруг отпускает контроль. Доверчиво нагибается к моему столу, сокращая расстояние между нами. Заглядывает в глаза — близко, интимно, по-свойски.

— Уверена, что вы тоже в своё время баловались запрещёнкой. Пили без остановки. Курили как паровоз.

Она берёт карандаш из стакана на моём столе. Просто берёт. Мою вещь. Без спроса. Как будто имеет право. Внутри — вспышка. Эта же рука брала нож. Эта же рука вкладывала его в ладонь Амины. А сейчас она крутит мой карандаш, как игрушку. Я смотрю на её пальцы. Белые, холёные, с идеальным маникюром. Представляю, как сжимаю их в кулаке, пока она не закричит.

— Это вопрос напрямую или риторический? — тоже подаюсь вперёд. Опираюсь локтями о стол. Так же доверительно заглядываю в её глаза. Она смотрит. Не отводит взгляд. В её зрачках — отражение меня. Того, кого она придумала. Не настоящего.

— Риторический.

Крутит карандаш. Медленно, задумчиво. Пальцы скользят по дереву — туда-сюда, туда-сюда.

— Всё было как обычно. Все вокруг веселились, развлекались. Потом я увидела, что Кемаль…

Осекается. Хмурится. Взгляд уходит внутрь — туда, где та ночь, тот стакан, та кровь. Я замираю. Даже дышать перестаю на секунду. Внутри процессор считает: «Сейчас. Она почти. Не спугни».

— Мой парень стал подкатывать к этой правильной девочке.

Слово «правильная» она выплёвывает с такой ненавистью, что мне становится физически холодно.

— Мы с ним так долго вместе, что я на лету считывала его мысли.

Вскидывает глаза. Смотрит прямо в меня. В упор.

— Он хотел её до трясучки.

Внутри — удар. Тупой, тяжёлый. Я представляю, как Кемаль смотрит на Амину. Как она, доверчивая, мягкая, улыбается ему в ответ. Не зная, что он уже решил.

— Только она не такая. Всё ждала трамвая. — Мари усмехается. — Конечно, когда девчонка строит из себя гордую, парни обычно прибегают к разным способам получить согласие.

— Ей что-то подсыпали?

Голос срывается в хрип. Я не могу это контролировать — от ярости перехватило горло, связки свело. Приходится прочистить горло, чтобы продолжить. Она кивает. Спокойно. Будто речь идёт о погоде.

— Возбудитель и какой-то лёгкий наркотик. От которого зависимости нет, но головка плывёт. Чувствуешь лёгкость.

Она говорит так, будто знает по себе. Будто пробовала.

— Я видела, как он это всё смешал в стакане, который потом ей протянул.

Пауза. Она смотрит на меня — ищет реакцию. Я не двигаюсь. Даже ресницы не дрожат.

— Я его окликнула. Позвала к себе. Девочка потом пропала из поля зрения. А позже я и своего парня потеряла. А когда нашла…

Она замолкает. В глазах — темнота. То, что было потом, она не хочет вспоминать. Но я должен. Мне нужно каждое слово.

— Они развлекались?

Один уголок губ приподнимается. Ирония. Насмешка. Всё, что осталось от человеческого в этом разговоре. Я вижу эту картину: Кемаль, тянущийся к Амине. Она, плывущая от дряни в стакане. И Мари, которая смотрит на это и решает — не остановить, а убить. Внутри меня всё дрожит от взрывающей ярости. Только мне одному известно, чего стоит внешнее спокойствие и невозмутимость.

— Преступников, которые совершили преступление в состоянии аффекта, оправдывают? Или дают смягчающий приговор?

Мари спрашивает это с детским любопытством. Глаза распахнуты, голос наивный, будто мы обсуждаем абстрактный юридический казус, а не её собственную жизнь. В ней сейчас столько надежды, столько веры, что я скажу то, что она хочет услышать.

Я смотрю на неё. Секунду. Две.

Внутри закипает такое, что лучше не показывать. Хочется рассмеяться ей в лицо. Хочется сказать: «Состояние аффекта? Ты планировала это. Ты заметала следы. Ты улыбалась, когда вкладывала нож в руку спящей». Но я улыбаюсь. Насмешливо. Снисходительно.

Лично засужу. Так, что ты получишь максимальный срок. Призову к ответу по всей строгости. И никаких поблажек. Никаких «аффектов». Никаких «я не помню».

— Всё зависит от обстоятельств, Мари, — голос мягкий, задумчивый. Тёплый. Именно такой, какой ей нужен. — Суд смотрит на мотив. На состояние. На то, что было до. И после.

Пауза. Смотрю ей прямо в глаза.

— Но чистота признания всегда играет роль. Если человек сам пришёл. Сам рассказал. Сам покаялся — это меняет многое.

Она кивает. Слишком быстро. Слишком жадно. Ловит каждое слово, как рыба — наживку. Впитывает, делает своим. Я вижу, как внутри неё что-то щёлкает — последний предохранитель слетает.

— Я… — начинает она.

И замолкает. Воздух спёртый, им невозможно дышать. Я не дышу. Не шевелюсь. Даже моргать перестаю — чтобы не спугнуть.

— Я не помню, как взяла нож.

Слова падают в тишину. Тяжёлые. Настоящие. Окончательные. Внутри — удар. Глухой, вязкий. Перед глазами вспышка: тот самый нож, чужая кровь, спящая Амина, которая не знает, что её руки уже в этой крови. Я вижу это так ярко, что на мгновение темнеет в глазах.