Чтение онлайн

– - Почему же вы остановились? Говорите до конца...

– - Послушайте, Елена Сергеевна, -- сказал он каким-то другим голосом, заметив, что она побледнела и, как ему показалось, обиделась.
– - Ведь все, что я сказал, не относится к вам. Вы, может быть, единственная, которая не подходит под общее правило.
– - Эти слова он говорил всем женщинам и потому произносил их хорошо, с чувством, и в голосе его появилась убедительность...
– - Только на вас замужество не оказало никакого влияния. Вы свежи, как девушка, чисты, и не обидно будет, если я прибавлю, что непорочны. Вы точно ласточка. Как это случилось, -- он с недоумением поднял высоко свои густейшие черные брови, -- не постигаю, но чувствую, что вы полны тайны, девичьего обаяния, и я... я кружусь подле вас, как зачарованный.

Она слушала, не глядя на него. Руки у нее чуть дрожали, и когда он кончил, ей вдруг пришла мысль, что если бы Глинский снял манжеты, воротничок, галстук и светло-серый сюртучок с розой в петлице, то перед ней очутился бы высокий, с тонкой, длинной шеей и странными бровями незнакомый мужчина.
– - Она, наверно, от страха закричала бы. Но вот он одет... и ничего! Говорит Бог знает что, а она спокойно выслушивает... Как это странно!

И, подумав об этом, она про себя рассмеялась тому, что Глинский приезжает к ней, ухаживает, может быть, чего-то ждет от нее, между тем как в действительности она его презирает...

"Какой он не чуткий, -- сказала она себе и улыбнулась, -- и все-таки я поеду с ним, потому что мне это интересно, чего-то нужно, и я сама не знаю чего".

– - Как понять вашу улыбку?
– - спрашивал Глинский, сделав наивные, как он полагал, нравящиеся женщинам, глаза.

– - Угадайте...

– - Едем же, едем, -- скользя по гостиной, весело и громко сказал Глинский, с радостью почувствовав вдруг, что этой улыбкой она сказала ему все: что согласна с его взглядами на семейную жизнь, рада его приезду, будет сидеть тихо и покорно, когда он за городом обнимет ее, и что даст целовать свои свежие, розовые губы и пахучие руки.

– - Я пойду одеваться, Константин Сергеевич, -- сказала Елена.
– - Ждите меня терпеливо. Тут книги, только не курите много, -- муж не курит, и ему будет неприятен запах табака. Вас это не стеснит?

– - О, нисколько, -- ответил он, идя за ней. Она скрылась в соседней комнате, плотно притворив дверь за собой, а он сел в кресло и тотчас же, как бы назло закурил.

Елена, очутившись в спальне, лихорадочно быстро начала одеваться... Перебирая платья, она вынула то, которое больше всего шло к ней, и удивилась.

"Какая я странная, -- подумала она, -- и сама я себя не понимаю... Ведь мне нисколько не интересно понравиться ему, а я все-таки выбрала платье, которое лучше всего идет мне. Со стороны можно было бы подумать, что мне именно этого хочется. Какая неправда! Почему же я это делаю и почему мне не стыдно того, что делаю?"

На ее звонок пришла горничная крадущимися, неслышными шагами, очень довольная, что барыня уезжает с чужим барином, и стала застегивать платье на ее спине, улыбаясь своим мыслям. Елена же приоткрыла чуть-чуть дверь в гостиную и сказала громко:

– - Вам еще не надоело ждать, Константин Сергеевич?

– - Нет, нисколько, -- ответил он, вставая; голос его издали показался ей незнакомым, некрасивым.
– - Забудьте о том, что я жду вас.

– - Давайте разговаривать, -- смеясь произнесла она...
– - через дверь.

– - Давайте, -- весело ответил он, делая усилие разглядеть ее в черную скважинку.

– - Вы верите в Бога?

– - Вот что вам интересно?.. В Бога?
– - переспросил он.
– - Пожалуй, верю, -- подумав, сказал он.

– - И живете по заповедям?

– - Кажется, что так, -- рассмеялся он...
– - Впрочем, не все исполняю свято.

"Как он далек от моей души", -- вдруг в порыве тоски подумала она и, помимо своей воли, сказала откровенно:

– - А я не верю ни в Бога, ни в заповеди.

– - Серьезно?

– - Серьезно...

"Зачем она об этом?
– - спросил себя Глинский.
– - Ах, понял... вероятно, намек, -- какой же я недогадливый".

– - Если правду сказать, -- с поспешностью выговорил он, -- то я тоже ни во что не верю... абсолютно.

– - Все же я думаю, -- как бы дразня его, сказала Елена, -- что вы хотя и не верите ни во что, однако дурного не сделаете.

"Кажется, ей нужен мой ответ, что я способен сделать дурное", -- подумал Глинский и сейчас же проговорил с жаром:

– - Нет, сделаю, Елена Сергеевна... Что захочу, то и сделаю.

– - Например, влюбите в себя женщину, -- но этого уже никто и дурным не считает.

– - Нет, я способен на все, Елена Сергеевна, уверяю вас.

– - А подделаете ли чужую подпись на векселе?

Он опешил... Вся его развязность, любовное настроение вмиг исчезло.

"Не понимаю, чего она хочет от меня, -- подумал Глинский.
– - Может быть, денег или просто выпытывает. Зачем это? Ведь я хочу только обнимать ее, целовать, сделать своей любовницей... Какая странная женщина".

И ему сделалось неприятно, что он приехал сюда, что, может быть, всю дорогу надо будет поддерживать такой неинтересный разговор.

– - Нет, не сделаю, -- брезгливо сказал он, -- но потому, что это просто... ну, не эстетично...

– - А я бы сделала, -- искренно произнесла она.
– - Я бы все могла сделать. Если только одну минуту подумать, что человечество по существу ничем не отличается от кучки муравьев, то можно все, что угодно, сделать... Нет, это все не то, я думаю иначе, а на словах выходит Бог знает что.

На этом разговор оборвался... Она была уже одета, и когда появилась в гостиной в открытом нежно-розовом платье, стройная, непохожая на других женщин, Глинский моментально забыл неприятный разговор и издал восклицание восторга.

– - Как вы хороши, как прелестны!
– - вырвалось у него. Он искренно был поражен и тронут ее красотой.
– - Сейчас у меня единственное желание: взять осторожно вашу руку и поцеловать ее почтительно.

Он так и хотел сделать, но она, странно довольная, веселая, не дала ему руки и велела горничной принести шляпу.

На лестнице, как только дверь закрылась за ними и щелкнул замок, Глинский без спроса взял Елену под руку... Она с каким-то жестом стыдливости высвободилась и стала быстро спускаться вниз, держась за перила. Глинский остался позади... Вынув папиросу из серебряного портсигара, со многими надписями и монограммами, он закурил и, весьма довольный этим началом, последовал за ней.