Чтение онлайн

Восхищение Ферруса гардинаальцами усилилось.

— Они подняли бурю.

— Господин?

— Веди «Железный кулак» в кольца. Если понадобится, тарань им каждый булыжник.

— Есть, господин.

Медузиец отключил связь.

— Не отступать! — прокричал он, высоко воздев Сокрушителя. — Сражайтесь до последней крохи сил или умрите здесь! Не ждите тех, кто неспособен биться дальше!

Готовясь рвануться вперед, Манус перехватил молот двумя руками, но снова услышал поскрипывание под горжетом.

— Что еще?

— Посмотрите вверх, мой господин примарх.

Феррус удивленно заворчал, но продолжил выполнять собственную команду и врезался в ряды гардинаальцев. Могучий примарх смял их, как «Лэндрейдер» на полном ходу.

— Акурдуана? Где ты был?

— Поднимите взгляд.

Мануса обстреляла автоматическая турель с мультилазером, установленная на линии укреплений в нескольких метрах от него. Доспех принял на себя шквал лучей, Сокрушитель вбил многоствольное орудие в треногу. Потом Феррус вскинул глаза.

Капитан 2-й роты мелькал на вершине командной башни, как пурпурный огонь маяка. Он метался вокруг основания параболической антенны, но при этом словно и не двигался вовсе. Несмотря на недавнюю рану Акурдуаны, его мечи неуловимо порхали и насмерть жалили гардинаальских солдат, врывавшихся на крышу в надежде прикончить легионера.

— Как ты туда попал?

— Когда ты — один из всего лишь двух сотен, то быстро узнаёшь, что один боец способен забраться туда, куда не проникнет тысяча. — Канал связи на мгновение заняли шумные выдохи и лязг стали. — Да, Третий легион тоже несет потери, но, по милости Императора, не такие большие.

— Можешь вывести антенну из строя?

— У меня все под рукой, — усмехнулся капитан. — Считайте мою клятву исполненной. Однажды вы станете великим регентом Императора, но давайте надеяться, что Ему никогда не будет нужен таковой.

— Акурдуана, что ты…?

Связь оборвалась. Феррус пару секунд неистово старался вновь открыть канал со своей стороны, но затем резко прекратил попытки.

Они вдруг стали поразительно бесполезными.

У рокритового основания параболической антенны полыхнула белая вспышка. Едва заметный снизу огонек, не больше искорки, но от него разошлась ударная волна, которая пробежала по тарелке отражателя, распыляя на своем пути кладку и металл. Вслед за ней взметнулось грибовидное облако пламени, испепелившее все частицы вещества, которые в течение мига между детонацией и приходом огня еще сохраняли очертания цельного объекта. Теперь он распался.

Догнав фронт волны, раскаленный шар отразился вниз. Верхние сто метров башни взорвались, словно в ней только что родился медузийский элементаль.

Все, кто сражался внизу, ненадолго застыли, ошеломленные внезапностью и размерами пламенного выброса. Изможденные Астартес подняли головы, и визоры их шлемов затемнились, обеспечив хозяевам четкость обзора при наблюдении за разрастающимся ярким заревом. Манус ощутил, что сияние жжет его металлические глаза. Гардинаальцы тоже смотрели вверх.

— Мой господин, сигналы платформ исчезли. Думаю…

Зарычав, Феррус отключил связь с командиром флагмана.

Капитуляция началась с одного солдата.

Кто-то из пехотинцев, дававших отпор ветеранам Сорргола под началом Дюкейна, бросил винтовку к ногам лорда-командующего. Примеру солдата последовал его взвод, затем рота и батальон. Когда лязг падающего оружия докатился до расчетов орудий на сторожевых постах и экипажей поврежденных боевых машин, он уже превратился в вал, которому никто не мог противостоять. Окруженные им владыки Гардинаала наконец сдались под его напором и отключили боевые системы. Их доспехи-шагатели съежились с шипением гидравлических приводов. Силовые щиты затрещали и отключились.

Прикрыв глаза рукой, Манус надавил пальцами на виски и заворчал.

Он почувствовал, как возвращается мигрень — стремление причинить боль другим, чтобы отомстить за боль, причиненную ему. Но примарху вспомнилась древняя терранская поговорка о том, как человек отрезает себе нос, чтобы досадить лицу.

Гневно выдохнув, Феррус отдал последний приказ — приказ, который навсегда останется символом приведения Гардинаала к Согласию:

— Заканчиваем.

13

Астартес X легиона в лучших доспехах стояли навытяжку по центуриям, плотными квадратами из десяти рядов по десять бойцов. Их отшлифованная и отполированная броня сверкала, как стекло. На ней уже закрепили лавровые венки. Мерцала серебристая отделка. Воины сжимали болтеры в кулаках, безупречно черных или отливающих холодной сталью имплантатов, смазанной маслом. Оружие сияло под светоносными геммами Учебного зала так, словно каждый космодесантник держал важную для него вещь из серебра.

В каждой десятой центурии виднелись небольшие вставки других цветов — боевые братья Ультрамаринов и Детей Императора. Всего здесь собрались триста центурий Легионес Астартес в блеске славы, но если бы Феррус Манус закрыл глаза, то присутствие воинов выдало бы только гармоничное гудение тридцати тысяч силовых доспехов. Бойцы молчали как убитые.

— Я несовершенен, — пробормотал медузиец так тихо, что услышал его только другой примарх.

— В чем дело, брат? — Фулгрим пришел на смотр в роскошном, но мрачном облачении. Пурпурный блеск его бесподобных парадных лат приглушали слои матовых лаков и целительных бальзамов. — Самобичевание? Это на тебя не похоже.

Феррус только хмыкнул. Кратко пропели трубы, и слуги в дальнем конце зала отворили громадные двери. Вошла угрюмая процессия воинов в доспехах, но с непокрытыми головами: так они выражали уважение к павшим. В группе преобладали Железные Руки, однако с ними шли Дети Императора, Ультрамарины и даже один из выживших легионеров Тысячи Сынов. Космодесантники несли похоронные носилки с тремя свинцовыми гробами.

Фениксиец проследил за взглядом брата:

— Что бы ты ни думал, даже Первый экспедиционный флот несет потери.

Манус ничего не ответил. Вечно беспокойными серебристыми глазами он смотрел, как гробы плывут между взирающими на них центуриями к помосту, который воздвигли для примархов, желающих почтить жертву своих сыновей.

— Гардинаальцы сдались, разве нет? — прошептал Фулгрим, не отводя чуткого и благожелательного взгляда от степенно движущегося шествия. — Все до единого, как только разошлась весть о судьбе их столичного мира. Я бы заявил, что ты спас немало жизней.

— Не хотел я спасать жизни.