Чтение онлайн

Так что на самом деле Хорас получил от меня именно то, чего хотел. То есть своего силовика и громилу. Поначалу он думал, что я только на это и гожусь. Но я быстро его переубедил и взамен получил то, что хотел от него самого. Ибо у Хораса было одно достоинство: он умел распознавать талант, и как только он увидел, в чем заключаются мои истинные дарования, он позволил мне их применить. Само собой, это касалось торговли и коммерции.

Впервые мы столкнулись с чрезвычайно важным делом торга за цену с португальским евреем по имени Парейра-Гомес, который был управляющим факторией баракуна в Западной Африке.[2]

У Парейры было лицо острое, как бритва, и он, без сомнения, заставлял собственных детей платить за молоко матери. Торг начал Хорас, но я его быстро оттеснил, и ему хватило ума предоставить дело мне, хотя он вполне мог бы позволить своей гордыне взять верх. Решающим стало слово самого Парейры-Гомеса. Когда мы наконец ударили по рукам, он склонил голову набок и ухмыльнулся, как кобра.

— Парень, — говорит, — ты точно не еврей хоть капельку, а? Ну и чертовски же ты хорош, ублюдок!

Я всегда буду дорожить этими словами как искренним комплиментом одного знатока другому. После этого старина Хорас позволял мне вести все дела корабля. Так что все шло хорошо, если не считать того, что мы потеряли треть команды от какой-то гнусной африканской хвори, которая к тому же загнала мистера Тэдкастера еще глубже на дно бочки с ромом, а Хораса превратила в седого старика.

Тем не менее Парейра-Гомес поставил нам прекрасный груз черных в обмен на наши товары. Отличная сделка, поскольку наши товары были дешевым барахлом, крепким джином и ржавыми мушкетами (причем еще вопрос, что из двух последних было смертоноснее для пользователя). Я весьма приглянулся Парейре, и он пригласил меня пройти с ним вверх по побережью, чтобы познакомиться с местным королем, с которым он вел дела. Там меня потчевали и развлекали со всевозможной любезностью, пока воины короля сгоняли последних наших рабов.

К февралю 1794 года мы шли в Америку — второй этап треугольной торговли. Мы продали наш груз в Чарльстоне, в Каролине, со второй солидной прибылью и взяли на борт третий груз — хлопок и табак для обратного рейса. Как только мы продали бы этот груз в Лондоне, мы бы получили тройную прибыль на каждый пенни, изначально вложенный в «Беднал Грин»! Чувствуете, в чем прелесть?

Но сперва нам нужно было доставить груз домой. И пока мы были в Чарльстоне, до нас дошли очень дурные вести. Весь город затаил дыхание в ожидании, что Конгресс янки в Вашингтоне объявит войну Англии.

Сегодня люди забыли американскую войну 1794 года, ибо ее затмили события в Европе, да и свелась она всего лишь к нескольким стычкам одиночных кораблей в море. Все из-за того, что янки пеклись о своих деловых интересах после чудовищно огромных закупок американской пшеницы лягушачьим правительством. Когда 10 марта «Беднал Грин» бросил якорь в Чарльстоне, огромный французский конвой из 117 судов под командованием контр-адмирала Ванстабля, с парой 74-пушечников и несколькими фрегатами, вовсю грузил пшеницу на севере, в Норфолке, штат Виргиния. Пшеница предназначалась, чтобы накормить мсье простолюдина-лягушатника, поскольку благодаря Революции и всем благам свободы и братства лягушатники так основательно запороли урожай 93-го года, что в 94-м им грозил голод (туда им и дорога).

К несчастью, все это французское золото, потраченное в Америке, склонило чашу весов мнения янки в пользу мсье. И вот Конгресс вошел в раж, припомнил, что Королевский флот годами забирал янки на королевскую службу, и внезапно решил, что это повод для войны. Разумеется, на самом деле Конгресс просто задабривал лягушатников в расчете на будущие продажи пшеницы.

А уж небольшая война с Англией сама по себе была делом выгодным. Это означало, что янки могли спустить с цепи своих каперов, по сути узаконив пиратство против наших торговых судов. Приходилось обходиться каперами, поскольку с 1785 года у них не было своего флота. Зато у них хватало вооруженных торговых судов, только и ждавших своего часа, и Конгрессу оставалось лишь выдать этим кораблям каперские свидетельства, и целый рой их тут же ринулся бы в Атлантику, вынюхивая британские торговые суда — то есть такие, как «Беднал Грин».

Перспектива была безрадостная, ибо янки были отличными моряками и дрались как британцы. В такой ситуации нам оставалось одно: убраться из Чарльстона как можно скорее, в надежде уйти до того, как начнется эта игра. И тут нам повезло, ибо Чарльстон раскололся в своих симпатиях. Часть горожан поддерживала войну, но торговцы табаком и хлопком, которые вели дела в основном с Лондоном, не хотели, чтобы их рынки закрылись. Так что нам, по сути, всячески содействовали, чтобы мы поскорее завершили дела, приняли груз и снова вышли в море.

В итоге нам это почти удалось. Мы покинули Чарльстон пятнадцатого числа с попутным западным ветром в парусах, в тот самый день, когда Конгресс принял роковое решение, но еще до того, как весть об этом достигла Чарльстона. До наступления ночи земля скрылась из виду. Весь следующий день мы сидели как на иголках, и каждый из нас вглядывался в горизонт в поисках чужих парусов. Но те, что мы видели, не приближались, и на второй день мы почувствовали себя в безопасности.

Единственным примечательным событием стало внезапное появление на палубе мистера Тэдкастера и его эпическое восхождение на грот-мачту, чтобы спастись от синего гоблина, который выгнал его из каюты. Он резво карабкался вверх, громко призывая на помощь всю команду, и уже добрался до брам-вант, когда разжал руки, чтобы стащить что-то со спины. Так он и вернулся на палубу, вцепившись в невидимую шею, которую изо всех сил пытался задушить, и ревя победное: «Попался, ублюдок!»

Он приземлился в баркас, стоявший на шкафуте, с таким глухим ударом, что судно содрогнулось, и, как только парусный мастер плотно зашил его в койку, мы предали его морской пучине. Команда стояла с непокрытыми головами, капитан читал из Священного Писания, а бразилец Матти бормотал свои молитвы тем богам, которых он почитал. Я упоминаю это происшествие, поскольку оно утвердило меня в должности первого помощника не только де-факто, но и де-юре, и теперь я был вахтенным офицером, неуязвимым для вербовщиков Королевского флота.

Затем, около полудня семнадцатого февраля, наш наблюдатель с грот-мачты заметил корабль, идущий на нас с северо-запада. Он неуклонно приближался, и Хорас от беспокойства принялся жевать свою шляпу. Северо-запад — как раз то направление, откуда мог появиться капер янки. Хорас прищурился, глядя на наши паруса, и повернулся ко мне.

— Как думаете, мистер, наш корабль понесет еще парусов? — спросил он. Я сделал вид, что осматриваюсь.

— Он понесет брамсели на фоке, гроте и бизани, сэр, — ответил я. Как обычно, Хорас шел под малыми парусами. Это было так на него похоже. Таким образом, ему пришлось бы убирать меньше парусов, если бы разыгралась непогода. По-моему, это была чистая трусость. Да, у него не было огромной команды военного корабля, где по одному слову сотни людей бросаются исполнять приказ. Собственно, после африканской лихорадки у нас осталась лишь горстка настоящих верховых матросов. Но другие торговые шкиперы были посмелее. Посмотрите, как нынче гонят чайные клиперы домой из Китая, имея в команде всего двадцать человек.

Но в тот раз он меня послушал, потому что перепугался, и вот «Беднал Грин» поставил дополнительные паруса и понесся вперед еще быстрее.

— Бросайте лаг, мистер, — велел Хорас. — Посмотрим, сколько она делает.

Это было бессмысленно. Корабль от этого не пошел бы ни на узел быстрее, но это заняло Хораса, так что я свистнул двух юнг и велел одному переворачивать песочные часы, пока другой бросал лаг за корму и держал большую катушку, с которой сбегал лаглинь, пока корабль уходил вперед. Я сосчитал узлы на лаглине, сбегавшем с катушки. Судно шло со скоростью семь с половиной узлов, что было неплохо для торгового судна с тупым носом при сильной зыби.