Чтение онлайн

— Алебардщики, водворите тишину! — сказалъ предсдатель, пользуясь быть можетъ минутой замшательства, что-бы собраться съ мыслями и вернуть самообладаніе…

— Орденеръ Гульденлью, — продолжалъ онъ: — что вы хотите этимъ сказать?

Молодой человкъ одну минуту находился въ задумчивости, потомъ глубоко вздохнулъ и заговорилъ спокойно, тономъ человка, покорившагося своей участи.

— Да, я знаю что меня ждетъ позорная смерть, хотя жизнь улыбалась мн и сулила счастливую будущность. Богъ прочтетъ въ глубин моего сердца! Только одинъ Богъ! Я долженъ былъ исполнить священный долгъ моей жизни; я долженъ посвятить ему мою кровь, быть можетъ даже честь; но увренъ, что умру безъ угрызенія и раскаянія. Не удивляйтесь моимъ словамъ, господа судьи; въ душ и судьб человка, которыхъ вы не въ состояніи постичь, судить которыхъ будутъ лишь на неб. Выслушайте же меня, и поступите по долгу совсти, освободивъ этихъ несчастныхъ и въ особенности злополучнаго Шумахера, который въ своемъ заточеніи вытерплъ боле, чмъ заслуживаютъ преступленія человческія. Да, я виновенъ, господа судьи, я одинъ виновенъ. Шумахеръ ни въ чемъ не повиненъ, остальные несчастные были введены въ заблужденіе. Виновникъ возмущенія рудокоповъ я.

— Вы! — вскричали разомъ и съ странной итонаціей предсдатель и секретарь.

— Да, я; не перебивайте меня, господа. Я спшу кончить скоре, такъ какъ обвиняя себя, я оправдываю тмъ этихъ несчастныхъ. Именемъ Шумахера я возмутилъ рудокоповъ; я роздалъ знамена бунтовщикамъ; снабдилъ ихъ золотомъ и оружіемъ отъ имени мункгольмскаго узника. Гаккетъ былъ моимъ агентомъ.

При имени Гаккета, секретарь не могъ сдержать жеста изумленія. Орденеръ продолжалъ:

— Не стану истощать ваше терпніе, господа. Я былъ взятъ въ рядахъ рудокоповъ, которыхъ подбилъ къ мятежу. Все было подготовлено мною. Теперь судите меня; если я доказалъ свою виновность, тмъ самымъ я доказалъ невинность Шумахера и тхъ несчастныхъ, которыхъ вы считали его сообщниками.

Молодой человкъ говорилъ, устремивъ взоръ къ небу. Этель, почти бездыханная, едва смла перевести духъ; ей казалось только, что Орденеръ, оправдывая ея отца, съ горечью произносилъ его имя. Хотя она не понимала словъ молодаго человка, они изумляли, ужасали ее. Во всемъ, что поражало ея чувства, ясно сознавала она близость несчастія.

Подобнаго рода ощущенія повидимому волновали и предсдателя. Можно было сказать, что онъ не вритъ своимъ ушамъ. Наконецъ онъ спросилъ сына вице-короля:

— Если, дйствительно, вы единственный виновникъ возмущенія, какая цль руководила вами?

— Я не могу это сказать.

Этель вздрогнула съ головы до ногъ, когда предсдатель спросилъ почти раздражительно:

— Вы были въ связи съ дочерью Шумахера.

Пораженный Орденеръ сдлалъ шагъ къ трибуналу и вскричалъ голосомъ, дрожащимъ отъ негодованія:

— Канцлеръ Алефельдъ, довольствуйтесь моей жизнью, которую я отдаю вамъ; имйте уваженіе къ благородной непорочной двушк. Не пытайтесь вторично безчестить ее.

Несчастная Этель, чувствуя, что вся кровь кинулась ей въ лицо, не понимала значенія слова вторично, которое съ удареніемъ подчеркнулъ ея защитникъ; но гнвъ, изказившiй черты лица предсдателя, ясно доказывалъ, что онъ понялъ.

— Орденерь Гульденлью, не забывайте, что вы находитесь передъ королевскимъ судомъ и его верховными служителями. Я длаю вамъ замчаніе отъ имени трибунала. Теперь, я опять прошу васъ объяснить цль вашего преступленія, въ которомъ вы сами обвиняете себя.

— Повторяю вамъ, я не могу это сказать.

— Не для того ли, чтобы освободить Шумахера? — освдомился секретарь.

— Орденеръ хранилъ молчаніе.

— Отвчайте, подсудимый Орденеръ, — сказалъ предсдатель: — мы имемъ доказательства вашихъ сношеній съ Шумахеромъ, и ваше сознаніе скоре обвиняетъ, чмъ оправдываетъ мункгольмскаго узника. Вы часто бывали въ Мункгольм и очевидно не пустое любопытство влекло васъ туда. Доказательствомъ служитъ эта брильянтовая пряжка.

Предсдатель взялъ со стола и показалъ Орденеру алмазную пряжку.

— Вамъ она принадлежитъ?

— Да. Какимъ образомъ она очутилась здсь?

— Очень просто. Одинъ изъ бунтовщиковъ, умирая, передалъ ее нашему секретарю, сообщивъ, что получилъ ее отъ васъ въ вид платы за перевозъ изъ Дронтгейма въ Мункгольмскую крпость.

— Ахъ! — вскричалъ подсудимый Кенниболъ: — Ваше сіятельство правы, я узнаю эту пряжку; она была у моего товарища Гульдона Стайнера.

— Молчи, — сказалъ предсдатель: — пусть отвчаетъ Орденеръ Гульденлью.

— Не стану отпираться, что я хотлъ видть Шумахера, — сказалъ Орденеръ: — но эта пряжка ровно ничего не доказываетъ. Въ крпость нельзя входить съ драгоцнными вещами; матросъ, везшій меня на лодк, жаловался дорогой на свою бдность, и я кинулъ ему эту пряжку, которую не могъ имть при себ…

— Извините, ваше сіятельство, — перебилъ секретарь, — это правило не распространяется на сына вице-короля. Вы могли…

— Я не хотлъ открывать моего званія.

— Почему же? — спросилъ председатель.

— Это моя тайна.

— Ваши сношенія съ Шумахеромъ и его дочерью доказываютъ, что цль вашего заговора клонилась къ ихъ освобожденію.

Шумахеръ, который до сихъ поръ обнаруживалъ свое вниманіе только презрительнымъ пожатіемъ плечъ, поднялся со скамьи.

— Освободить меня! Цлью этого адскаго заговора было компрометировать и погубить меня, что и вышло. Неужели вы думаете, что Орденеръ Гульденлью призналъ бы свое участіе въ преступленіи, если бы не былъ взятъ среди бунтовщиковъ. О! Я вижу, что онъ наслдовалъ отцовскую ненависть ко мн. А что касается отношеній, въ которыхъ его подозрваютъ со мной и моей дочерью, то пусть знаетъ, этотъ презрнный Гульденлью, что дочь моя равнымъ образомъ унаслдовала ненависть мою ко всему отродью Гульденлью и Алефедьдовъ!

Орденеръ глубоко вздохнулъ, Этель внутренно опровергала слова отца, который опустился на скамью, все еще дрожа отъ гнва.

— Судъ разсмотритъ ваши отношенія, — сказалъ предсдатель.

Орденеръ, слушавшій Шумахера молча съ потупленными глазами, какъ бы очнулся при словахъ предсдателя.

— Выслушайте меня, господа судьи. Вы теперь будете судить насъ по совсти, не забудьте же, что Орденеръ Гульденлью одинъ виновенъ во всемъ; Шумахеръ невиненъ. Остальные несчастные были обмануты моимъ агентомъ Гаккетомъ. Все остальное было сдлано мною.

Кенниболъ счелъ долгомъ вмшаться.

— Ихъ милость говорятъ сущую правду, господа судьи, потому что онъ самъ взялся привести къ намъ знаменитаго Гана Исландца, не во зло будь сказано это имя. Я знаю, что этотъ молодой человкъ осмлился лично отправиться въ Вальдергогскую пещеру, чтобы предложить ему начальство надъ нами. Онъ признался мн въ этомъ въ хижин брата моего Брааля, въ Сурб. Наконецъ не налгалъ онъ и говоря, что мы были обмануты проклятымъ Гаккетомъ; такъ что очевидное дло: насъ не за что казнить.

— Господинъ секретарь, — сказалъ предсдатель: — допросъ конченъ. Какое заключеніе сдлаете вы изъ всего слышаннаго?

Секретарь всталъ, нсколько разъ поклонился судьям, разглаживая рукою складки своихъ кружевныхъ брыжжей и не спуская глазъ съ предсдателя. Наконецъ онъ заговорилъ глухимъ, мрачнымъ голосомъ.

— Господинъ предсдатель и вы, почтенные судьи! Обвиненіе осталось неопровергнутымъ. Орденеръ Гульденлью, навсегда омрачившій блескъ своего славнаго имени, признавъ свою виновность, ничмъ не доказалъ невинности бывшаго канцлера Шумахера и его соумышленниковъ Гана Исландца, Вильфрида Кеннибола, Джонаса и Норбита. Прошу вслдствіе того удовлетворить правосудіе, объявивъ всхъ шестерыхъ виновными въ государственной измн и оскорбленіи его величества.