Чтение онлайн

Попутно, вместе со всеми псевдосвободами последних лет, в литературу, искусство, в том числе и в поэзию, публикуемую в журналах и книгах, беспардонно полезли пошлость, срам или просто грязь, выдаваемые авторами за творческую смелость, — и тут уж тем более нельзя было обойтись без пародий, невольно исполненных, к сожалению, на грани того же стиля и словаря. За всех таких авторов и их заборную лексику я заранее приношу извинения читателям третьего раздела.

В целом же перед вами — продолжение моей пародийной серии, включающей в себя сборники "Цель", "Вашими устами" и "С кем поведешься...", выходившими в разные годы вперемежку с книгами лирики и поэтической публицистики, которым я все-таки отдаю предпочтение. А пародия для меня — скорее способ литературной критики, объекты которой реагируют на нее, конечно, по-разному... Но к этому я привык.

Добро пожаловать в "Говорилиаду"!

Андрей Смирнов

9 сентября 2003 0

Культура

Выставка в галерее "Файн-арт"

В галерее "Файн-арт" (Большая Садовая, д.3, к.10) проходит выставка с почти одноименным названием "Fine arts" - Сергей Ануфриев, Александр Свет, Павел Пепперштейн, Иван Дмитриев и Антон Смирнский.

В переводе с английского Fine art - изящное искусство. Настоящая выставка - первое представление нового проекта "Файн-артс". Программу проекта сформулировали Сергей Ануфриев и Александр Свет в виде манифеста:

"Изящество - это сдержанность чувств. Внутренний импульс, доходя до артикуляционного формата на периферии, где проходят границы этического и эстетического, в результате некоего подобия алхимической возгонки, выделяет из своего бесконечного потенциала наиболее рафинированные энергии, реализованные в наиболее утонченных формах.

Однако идеологического пафоса здесь быть не может. Любой пафос, включая идеологический, обладает слишком большой плотностью и тяжестью и лишает произведение изящества, легкости и "летучести", то есть подвижности. Концептуальные произведения слишком "медленны" для изящного искусства. Стилеобразование - не застывание, но, наоборот, ускорение, динамизация по сравнению с постмодерном, который метастилистический подход ("диджеинг") наделил пафосом идеологии.

Смешивание стилей - это время кипения. Стилеобразование - это парообразование".

Цели и задачи у Ануфриева, Света и коллег глобальные. На открытии Сергей Ануфриев пояснил: "Проект "Изящные искусства" появился как любое направление полуспонтанно. У разных художников возникли общие подходы к творчеству, общие соображения относительно истории искусства. В России девяностые годы были эпохой первичного накопления, когда ни о какой культуре не могло идти и речи. Это была эпоха полной пустоты и разрушения. В то время под маской искусства выставлялось не искусство, а некая демонстрация. Как мне кажется, сейчас наступает время возрождения культуры, ее возвращения к неотъемлемому, к тому, что бесценно. Предыдущее искусство отрицало ценности - все может быть отъемлемо и не является ценностью вообще. У нас же есть свои собственные неотъемлемые ценности, которые никуда не исчезали. Просто была эпоха, когда внимание людей было занято некими объектами материального свойства. Когда этот интерес прошел - все поняли, что это преходяще. Возникает поворот к ценностям, соответственно и возникает культура. Сегодня в недрах русской культуры зреет то, что можно продемонстрировать, и то, что заставляет сосредоточиться, не ослепляя яркими красками мультяшных аттрактивных сигналов, как в девяностые годы, когда повсюду маячили скандальные жесты, которые выдавались за искусство и заставляли людей обращать на себя внимание. Теперь современное искусство, хотя оно так себя не называет, скорее это некое зарождающееся направление психореализма, возвращается к образу, к состоянию, к вещам, которые сегодня настолько отсутствуют в культуре, что это будет и абсолютным новаторством. Это не аттракцион. Здесь иное, здесь глубина, здесь нет сиюминутности. Наше направление открыто для всех видов искусств. И возможно, мы присутствуем при формировании нового Большого стиля".

Олег Бондаренко

9 сентября 2003 0

37(512)

Date: 10-09-2003

Author: Олег БОНДАРЕНКО

"АНТИБРИГАДА"

Фильм, рекламу которого со знакомыми лицами актеров и знакомым передком "БМВ" 7-й серии можно встретить сегодня на каждом перекрестке, на самом деле снял студент 3-го курса ВГИКА Петр Буслов. Да-да, я говорю о новой "бандитской киносаге" под непонятным, на первый взгляд, названием "Бумер". Вернее, сагой в прямом смысле слова картина отнюдь не является. В отличие от классической саги "Бригады", столь хорошо запомнившейся нашим телезрителям, своей эстетической составляющей криминальной среды, "Бумер" ниспровергает все старательно возведенные до этого усилиями режиссера "Бригады" Алексея Сидорова мифологемы о безоблачной жизни "братков". Молодые режиссеры в лице 20-летнего Петра Буслова с боем прорываются на олимпы российского кинематографа, по пути щедро раздавая затрещины своим соседям по жанру. Кстати, на главную роль в фильме планировался Сергей Бодров-младший, однако по причине схода ледника, его персонаж достался похожему по типажу, но малоизвестному актеру. Картину "Бумер" я особенно рекомендую посмотреть тем, кто в восторге от сериала "Бригада". Типичный для двадцатилетних нигилизм Буслова, сконцентрированный в "Бумере", развеивая миф о красивой жизни бандитов, оказался гораздо более жизненным, чем все последние отечественные ленты на эту тему. Опуститься с небес на землю призывает нас режиссер, видимо, инстинктивно полагая неправильным заниматься пропагандой "братковщины" в ее чистом виде. Сюжет фильма прост, как сама жизнь. Четверо друзей, занимаясь не совсем законными делами, попадают на "стрелку" с "реальными" бандитами. По ходу дела один из четверки пускает пулю в лоб очень крутому авторитету, да к тому же с корочками ФСБ. Вся дальнейшая история, живо рассказанная в картине, посвящена, главным образом, тому, как друзья убегают из города, желая, согласно предупреждению знакомого "сверху", отсидеться недельки две где-нибудь подальше. "Где-нибудь подальше" оказываются дальнобойщики, которым не понравился "БМВ" с московскими номерами, за что его владельцев порядочно отметелили, глухая деревня с врачевательницей-"собачихой", которая вылечивает одного из друзей, и дедом-трактористом, который вытаскивает "БМВ" из канавы и, получая за это полтинник, предупреждает: "Много! Нажрусь!" А на реплику главного героя: "Мельче нету.", отвечает: "Ну что ж, придется нажраться!" (Абсолютно точно переданная режиссером картинка спаивания оставшихся свое доживать селян опустевшей российской деревни!). Заканчивается же все, как и по жизни — налетом на банк, в результате которого двоих из дружной четверки убивают в перестрелке менты, одного хватают, и за его жизнь никто не даст теперь и ломаного гроша, а зачинщик всей этой заварухи, давясь скупыми мужскими слезами, уезжает на том самом "Бумере", чтобы его бросить в лесу и добраться до города на автобусе. Все вернулось на круги своя, так же, как и бывает это в жизни. Я гарантирую, после просмотра "Бумера" нынешним двадцати-двадцатипятилетним ни за что не захочется идти в криминал. Там все слишком жестоко. Самое обидное, присутствующее как горький осадок после просмотра ленты, это осознание факта того, что подобная участь уже постигла огромное количество наших сверстников, которые покоятся, пусть и под метровыми памятниками, но уже на кладбище. Конечно, отвратить от такой судьбы как можно большее количество молодежи — это задача всего нашего общества, в первую очередь, его авангарда — культуры, в целом, и "самого важнейшего из искусств", в частности. Другое дело, есть ли у нас, на сегодняшний день, это гражданское общество, и осознающие свою ответственность за будущее страны мастера культуры? Ведь те нынешние десятиклассники, которые, насмотревшись "Бригады", пошли грабить соседний магазин — это и есть наше коллективное будущее. А ребятам всего-навсего не хватает добротной и красивой Идеи, которая могла бы их увлечь. Эстетики и стиля, которые могли бы их заворожить. Создать подобную эстетику не под силу никакому Павловскому. Но в то же время, как ни крути, самыми яркими по своей эстетической форме за всю историю были только два стиля — Германии 1933 года и Советского Союза 1920-х. Выдать на-гора идеологически насыщенную альтернативу "браткам" — вот задача нового поколения творцов. Потому что старое оказалось, уже в силу своей сопричастности советской элите, ни на что негодным. Просто нельзя плавно перекочевать из одной элиты в другую, ей противоположную. Никитамихалковский тезис о том, что "Волга впадает в Каспийское море при любых режимах" распространяется исключительно на семью главного "гимнюка". Другим же, хотя бы немного сохранившим в себе зачатки порядочности, это несвойственно. Что же, хороший задел в отношении расчистки площадки под новые проекты, в развеивании бандитской эстетики сделал Петр Буслов. Теперь осталось всего-навсего эту новую эстетику создать. Вперед, молодые и дерзкие творцы!

9 сентября 2003 0

37(512)

Date: 10-09-2003

Author: М.КОВРОВ

ДОПЛАТНЫЕ ПИСЬМА

Слова Бога, обращенные, казалось бы, ко всем, были ему неясны. "А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду" (М8 V,22). Сказано: не гневайся напрасно.

В этих словах нет предписания безусловного мира. Позволялось гневаться поделом, не напрасно. В толкованиях объясняется, что бывает гнев благовременный, — а кто судья? Он не знал людей, которые бы считали, что их гнев не благовременный, все считали, что гнев их законен и полезен, слово "напрасно" смущало, но оно стояло в священном писании.

Как если бы вместо "люби ближнего" было "люби хорошего ближнего" или "того ближнего, который нравится". Ему представлялось, что Христос должен был запрещать всякий гнев, всякое недоброжелательство. К тому же, гневающийся напрасно подлежал суду! Для меня признать, что Христос мог в этом месте сказать такие неясные слова, давая возможность понимать их так, что от них ничего не оставалось, напишет он позже в своем сочинении "В чем моя вера", это было бы то же, что отречься от всего Евангелия",

"Вы слышали, что сказано: "Люби ближнего твоего, и ненавидь врага твоего". А Я говорю вам: "Любите врагов ваших". (М8 V,43,44,). Любить врагов? Не мог Христос предписывать невозможное. Можно не вредить врагу, но любить — нельзя. В толкованиях говорится о том, как трудно любить врагов — злых людей, так что конечный вывод тот, что Христос неизвестно зачем говорит прекрасные, но пустые и неприложимые слова. Неясны были и другие заповеди: не прелюбодействуй, держи клятвы, зуб за зуб...Будет он или не будет клясться, это не может иметь ни для кого никакой важности. Легкое, не имеющее никаких последствий ни для него, ни для других, правило. Толкователи объясняли, что Христос вслед Моисею запрещает произносить имя Бога всуе. Но Христос говорил: "Не клянись вовсе" (М V ,34). Толкователи объясняли, что правило Христа не всегда обязательно, отменяются только клятвы пустые, фарисейски-лицемерные .

Место, которое оказалось для Толстого ключом всего, было: "Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А Я вам говорю: не противьтесь злому". Прежде, по какому-то странному затмению, он пропускал второй стих, и вот впервые он его прочитал и понял: Христос говорит то самое, что говорит. Впоследствии в беседах с христианами, знавшими Евангелие, ему часто приходилось замечать то же затмение, слов этих никто не помнил. Христиане брали Евангелие, чтобы проверить, есть ли там эти слова, они тоже их пропускали и начинали понимать только со следующих слов: "И кто ударит тебя в правую щеку… подставь левую" и т.д. Эти слова всегда представлялись требованием страданий, лишений, они умиляли, прекрасно было бы исполнить их, но каждый чувствовал, что никогда не сделает этого. Ну, хорошо, я подставлю щеку,— меня другой раз прибьют, я отдам,— у меня отнимут все, у меня не будет жизни, этого не может требовать Христос.

Христос не требует никаких страданий для страданий. Он говорит: вы думаете, что ваши законы насилия исправляют зло, они только увеличивают его. Вы тысячи лет пытались уничтожить зло злом и не уничтожили, а увеличили его. Христос нисколько не велит подставлять щеку и отдавать кафтан для того, чтобы страдать, а велит не противиться злому и говорит, что при этом придется, может быть, и страдать, точно так же, как отец, отправляющий сына в далекое путешествие, не приказывает ему не досыпать ночей, не доедать, мокнуть и зябнуть,— он говорит: ты иди дорогой, и если придется тебе и мокнуть, и зябнуть, ты все-таки иди. А если тебя обидят, перенеси обиду и все-таки не делай насилия над другим, Христос говорит: вы злом хотите уничтожить зло, это неразумно; чтобы не было зла, не делайте зла. (Потом Николай Федоров расшифрует цели далекого путешествия и установит, что онтологическое зло — в природе, в ней господствуют законы случайного блуждания, ведущие к вырождению и вымиранию, после чего "зуб за зуб" становится чистой нелепостью, такой же, как требование повышения производительности труда, и основные проблемы смещаются в плоскость: человек — природа.) Но тут же подбираются тексты священного писания — не для того, чтобы подтвердить прямой смысл предписания Христа, а для того, чтобы доказать, что можно и должно не исполнять его. Церковное толкование сводилось к тому, "что учение Христа не имеет никакого прямого приложения к жизни, а есть мечтательное учение, утешающее слабоумных людей" (глава IV). Человеку несвойственно отдать свое чужому, учение Христа несвойственно природе человека.

Но стоит на минуту отрешиться от мысли, что устройство, которое существует и сделано людьми, есть наилучшее, священное устройство жизни, трактовка природы человека может быть иной. Кто будет спорить, что не то, что мучить или убивать человека, но мучить собаку, убить курицу и теленка противно и мучительно природе человека? Он знал людей, живущих земледельческим трудом, которые перестали есть мясо только потому, что им приходилось самим убивать своих животных. А между тем устройство жизни таково, что всякое личное благо человека приобретается страданиями других людей. И это устройство сводится к организации правильного разделения ответственности, чтобы никто не чувствовал противоестественности совершаемых злодейств: одни трактуют Библию, другие пишут законы о собственности, третьи вымогают присягу, четвертые исполняют. Из учения Христа берется только то, что не нарушает этой жизни. А так как учение Христа отрицает всю эту жизнь, то из учения Христа не берется ничего, кроме слов. Обер-прокурор Синода Победоносцев писал Толстому, что тот Христа не понимает: Христос — муж силы, а вовсе не слабый, дряблый. Победоносцев — Александру III: "Нельзя скрывать от себя, что в последние годы крайне усилилось умственное возбуждение под влиянием сочинений графа Толстого и угрожает распространением странных, извращенных понятий о вере, о церкви, о правительстве и обществе... Простите, Ваше Величество, что нарушаю покой Ваш в Ливадии такими вестями и такими мыслями; но мне казалось нелишним доложить Вам о некоторых обстоятельствах, которые могли бы и не дойти до Вашего сведения". "В чем моя вера" было запрещено, напечатано за рубежом и ходило в списках. Бердяев писал: "Я не знаю во всей всемирной истории другого гения, которому была бы так чужда всякая духовная жизнь". Основной задачей русской интеллигенции в XX веке стало развенчание Толстого.