Чтение онлайн

В дальнейшем, по мере того, как элементы хаоса обретают имена, этот Мотькэ помогает Сельвинскому снискать репутацию певца дружбы народов. Но что в этом гвалте улавливается сразу — так это тончайший поэтический слух на говоры и интонации — слух, развившийся у Сельвинского с детства на многоязычных жизненных базарах Крыма и Константинополя (когда отец разорился, мать с детьми спасалась в Турции). Соединить какофонию "неорганизованных масс" с такими вестниками высшего смысла, как Доброхим и МОПР, сходу не удается. Сверхзадачей стиха поначалу оказывается именно расколотость, зияющие прорехи реальности.

Илья-Карл вкалывает юнгой и матросом на черноморских судах, качает воду в отеле "Дюльбер", грузит консервы на фабрике, обучает плаванию курортников и даже борется на цирковой арене под именем "Лурих III" (соответствующая атлетическая фотография украшает итоговый шеститомник).

Далее: плавает со Шмидтом на "Челюскине", скачет с чукчами на собачьих упряжках, работает сварщиком на электрозаводе, комиссарит на фронте с первых дней войны, в нарушение устава участвует в конной атаке, за что сначала отсиживает на гауптвахте, а потом получает чин подполковника…

Реальность, преследуемая таким неотступным образом, отвечает поэту тем, что в 1943 году его вызывают с фронта на заседание Оргбюро ЦК партии и в присутствии Сталина задают вопрос: кого конкретно он имел в виду, когда писал в поэме "Россия": " Сама, как русская природа, душа народа моего — она пригреет и урода, как птицу, выходит его "?

Сельвинскому удается выскочить из этого испытания живым, но в дневнике он записывает, что шел на Оргбюро молодым человеком, а вышел оттуда дряхлым стариком…

Сверхзадача: соединить Реальность и Смысл — остается у Сельвинского на всю жизнь чем-то вроде проклятья, или заклятья, или клятвы, данной самому себе в пору, когда на книжном пепелище гимназист окрещивается в марксиста.

"Война" — ярчайший поэтический цикл, и это самое страшное из испытаний, предъявленных великой Идее темной реальностью. Поэзия подъемлет голос: " Вы слышите трубы на рубежах? "

Рубежи первоначально — там же, где и пролегали все эти двадцать лет: в мировом пространстве. Стихи пишутся с августа 1941 года непосредственно в Действующей армии, а война в стихах — сугубо планетарная; бой идет — во имя Земного Шара; против людей восстают исчадья каменного века, хищные отпрыски "сабельнозубых дикарей". Однако вот-вот прицел собьется, и на месте этих питекантропов окажутся сентиментальные пруссаки, и именно "сквозь их голубые вальсы" ударит наш "огонь".

Чей — наш? Мирового пролетариата?

Перелом — в январе 1942 года. Во рву под Керчью Сельвинский видит трупы расстрелянных. Дети, женщины, старики. Семь тысяч тел. Он пишет потрясенное стихотворение "Я это видел". Опубликованное краснодарской газетой, оно перепечатывается в "Красной звезде" и, по данным историков, читается на всех фронтах. Но главное: реальность, зарывшаяся в окопы, и идея, осенявшая лирику из планетарной невесомости, соединяются наконец воедино.

Взлетел расщепленный вагон!

Пожары… Беженцы босые...

И снова по уши в огонь

Вплываем мы с тобой, Россия…

Русское по-прежнему — еще и мировое; русские " заново творят планету "; " без русских нет надежды у Земли… " и все-таки впервые у Сельвинского какофония истории, которую можно было передать только через дикое звукоподражание, увязывается через смысл: через единство " от декабриста в эполетах до коммуниста Октября " и через монолитность "от Колымы и до Непрядвы".

От "Колымы" нынешний читатель, несомненно, поежится; современный историк скорее поймет украшенного эполетами героя 1812 года Милорадовича, чем его убийцу Каховского, эполет не носившего… И все-таки лирика Сельвинского военных лет — это взлет его Музы, сравнимый с пиками начала 20-х, потом начала 30-х годов. Начало 40-х позволяет обрести почву и в год Победы уверенно переглянуться с Пушкиным и Блоком: присягнуть той Руси, что " задержала из Азии нахлынувших татар ", и откреститься от той Скифии, что была для Европы пострашнее татар. " Нет, мы не скифы. Не пугаем шкурой. Мы пострашней, чем копьеносный бой. Мы — новая бессмертная культура мильонов, осознавших гений свой ".

По его излюбленной метафоре об айсберге, где одна седьмая — над водой, а шесть седьмых — в тайной глубине, можно сказать, что сам он шесть седьмых своей двужильной энергии топит в диком по трудности, неуемном перелопачивании материала, пытаясь подвести под великую идею фактический базис.

Десятки тысяч стихотворных строк. Океан сведений. Горы переработанных источников. Непрерывные доделки. Воловья пахота.

Но, выдюживая свои трагедии, Сельвинский-лирик продолжает неустанно откликаться на старые и новые вызовы современности.

Никакая игра ума не может вытеснить страх пустоты, в которую летит всё.

Заслониться нечем. Разве что первоначальной неукротимой, воинственной Мечтой…

19 марта 1968 года — слабеющей рукой:

И с каждым годом все ясней,

Что без идеи Коммунизма

Земля вращается без смысла

Навстречу гибели своей.

Через три дня бывший охотник, полярник и кавалерист, классик советской поэзии Илья-Карл Сельвинский умирает в своей постели.

Полностью публикуется

в “Дне литературы”

Евгений Нефёдов

9 сентября 2003 0

37(512)

Date: 10-09-2003

Author: Евгений НЕФЁДОВ

"ГОВОРИЛИАДА"

В сентябре в издательстве ИТРК выходит из печати мой новый сборник пародий "Говорилиада". В него вошли десятки поэтических шаржей — и дружеских, и не очень — публиковавшихся ранее в "Дне литературы". Реализацию книги будет вести само издательство (тел.789-60-14), в том числе и через киоск Союза писателей России на Комсомольском, 13. Обложку нарисовал мой давний друг и прекрасный художник Геннадий Животов, а уже предисловие к сборнику пришлось писать самому автору. Оно перед вами.

В ту пору, когда я, забавы ради, вдруг обратился к пародийному жанру, ответственность каждого поэта за слово была еще достаточно высока, и любая авторская небрежность — по нынешним меркам, возможно, совсем невинная — уже казалась достойной пародии, чаще всего, разумеется, дружеской. Впрочем, я и сегодня редко пропускаю такую возможность, и читатель увидит это на примере первой главы моего сборника.

Позже, в годы агрессивного "реформаторского" разрушения нашей страны, ее традиций, культуры, литературы — и одновременно жесткой политизации жизни, многие стихотворцы ринулись в бой за "демократию", наплодив при этом немало вещей, идеально пригодных для тех же пародий, но уже, скажу прямо, совершенно не дружеских с моей стороны. Их вы найдете во второй части книжки.