Чтение онлайн

9 августа 1917 года

Домой я прихожу уже поздно и застаю Хелену за кухонным столиком. Поставив локти на стол, она сжимает лицо обеими ладонями, словно стоит ей убрать руки, и оно рухнет не землю. Слез нет, но глаза у нее покраснели, будто она уже выплакалась и больше не может. Она выглядит точь-в-точь как женщины, которых я видел покидающими госпиталь в сопровождении двух санитаров с носилками, накрытыми белой простыней.

У Хелены трое братьев – двое служат, а один еще слишком юн для призыва, но, может, он только что записался волонтером. Это первое, что приходит мне в голову: сколько братьев у нее сейчас осталось?

Услышав хлопок двери, она подскакивает и смотрит на меня безумным взором.

– Что стряслось? – спрашиваю я.

Она обнимает меня.

– Я думала, вы это сделали – приняли эту работу или ушли навсегда.

Я обнимаю ее за плечи, и Хелена прячет лицо у меня на груди. Когда рыдания утихают, она поднимает на меня свои большие карие глаза, вопрошающие о чем-то, но расшифровать их вопрос я не в силах. Я целую ее в уста. Это голодный, отчаянный поцелуй – будто зверь впивается в добычу, за которой охотился весь день, пытаясь поддержать свои силы, впитывая жизненные соки, без которых ему погибель. Она такая хрупкая в моих объятьях, я тяну пальцы к ее блузке, нащупывая пуговицы, но она бьет меня по руке и делает шаг назад.

– Патрик, я не могу. Я еще… старомодна, во многих отношениях.

– Я могу подождать.

– Дело не в этом. Тут… ну… я бы хотела, чтобы вы познакомились с моим отцом. Со всей моей семьей.

– Я бы тоже очень этого хотел – познакомиться с ним, со всеми ними.

– Хорошо. До следующей недели я свободна от госпиталя. Я позвоню ему утром. Если это их устроит, мы можем отправиться дневным поездом.

– Давайте перенесем это на послезавтра. Мне нужно… Мне нужно кое-что получить.

– Очень хорошо.

– И еще одно, – я мучительно подыскиваю слова. Мне нужна работа, жалованье хотя бы за пару-тройку недель, и тогда у меня все устроено. – Насчет работы… я вообще-то посмотрел, и она, гм, может оказаться не столь уж и опасной…

Выражение ее черт стремительно меняется, изобразив нечто среднее между тревогой и негодованием, будто я дал ей пощечину.

– Я не могу. Я не буду. Ждать каждый день, гадая, вернетесь ли вы домой. Я не смогу так жить.

– Это все, что у меня есть, Хелена. Я искушен лишь в этом. Больше я ничего не умею.

– Не поверю этому ни на секунду. Мужчины начинают сызнова то и дело.

– И я начну, клянусь вам. Шесть недель – вот и все, что мне нужно, и я выброшу полотенце на ринг. Война к тому времени может закончиться, и сюда привезут новую бригаду, а вы отбудете отсюда, и мне нужно будет… Мне нужны деньги для… для того, чтобы сделать приуготовления.

– Приуготовления можно сделать без денег. У меня есть…

– Не может быть и речи.

– Если вы погибнете в этой шахте, мне нипочем этого не пережить. Сможете вы с этим мириться?

– Горное дело куда менее опасно, когда люди не бросают бомбы друг другу на головы.

– А если над головой у вас целый океан? Целая Гибралтарская бухта у вас над головой. И вся эта вода постоянно давит на эти тоннели. Как вы вообще выберетесь, если они обрушатся? Это самоубийство.

– Наступление моря можно увидеть.

– Как?

– Скалы потеют, – поясняю я.

– Извините, Патрик, я не могу. – Выражение ее глаз говорит, что это не притворство.

Некоторые решения принимать легко.

– Тогда решено. Я скажу им «нет».

Мы снова целуемся, и я крепко обнимаю ее.

10 августа 1917 года

Процентщик смотрит на меня, будто сидящая на дереве хищная птица, пока я озираю стеклянные витрины в передней части ломбарда. В них не счесть перстней – сплошь сверкающих, сплошь прекрасных. Я-то думал, на выбор будет три-четыре образчика и все сложится довольно просто. Как же тут быть?..

– Молодой человек ищет обручальное кольцо – ничто не может согреть моего сердца более сего, тем паче в эти темные времена.

Ростовщик стоит над витриной с гордой, сентиментальной улыбкой. Я даже не слыхал, как он пересек помещение. Должно быть, передвигается, аки тать в нощи.

– Да, я… не думал, что их будет так много… – Я продолжаю обегать взором содержимое витрины, ожидая, когда что-нибудь бросится в глаза.

– Колец много, потому что у нас в Гибралтаре много вдов. Королевство воюет вот уж четыре года, а бедных женщин война лишает и мужей, и источников дохода. Они продают свои кольца, дабы купить хлеба. Хлеб в желудке куда дороже, нежели камень на пальце или воспоминания в сердце. Мы платим им пенсы за фунт. – Открыв витрину, он извлекает бархатный лоток с самыми большими перстнями. Поставив лоток на витрину, шейлок простирает над ним ладони, словно престидижитатор, показывающий кунштюк. – Но для вас, друг мой, их нужда может обернуться выгодой. Только полюбуйтесь на цены. Вас ждет сюрприз.

Я невольно делаю шаг назад, даже не заметив того. Перевожу взгляд с колец на этого лихоимца, указывающего на них с алчной ухмылкой.

– Все в порядке, вы можете их потрогать…

Будто во сне, я бросаюсь за порог и снова оказываюсь на улицах Гибралтара, прежде чем успеваю осознать, что случилось. Я шагаю быстро, во всю прыть, какую позволяют мне мои полторы ноги. Не знаю почему, но я иду прочь от делового района к Скале. Уже на подходе к ней я пересекаю Гибралтар, покинув западную, современную часть города, обращенную к Гибралтарской бухте. Вхожу в старую деревушку, приткнувшуюся на восточном склоне Скалы возле Каталан-Бэй и обращенную к Средиземному морю.

Какое-то время я шагаю, погрузившись в раздумья. Нога болит как сумасшедшая. Не предполагая столько ходить, я не захватил с собой ни пилюли. Зато взял пятьсот из почти одиннадцати тысяч скопленных долларов.

Я долго прикидывал, сколько потратить. Думал потратить больше, может, целую тысячу долларов, но две вещи убедили меня не делать этого. Первая – то, что мне нужен капитал, чтобы начать новую жизнь. Одиннадцати тысяч долларов вряд ли хватит, но я как-нибудь выкручусь. Я определенно не возьмусь за работу «Иммари», так что наличный капитал – все, чем я располагаю. Второй и более важный резон – сомневаюсь, что Хелена захотела бы этого. Она улыбнется и с радостью примет вычурное кольцо, но без энтузиазма. Она выросла в мире, где роскошные драгоценности, шелковые платья и громадные особняки в порядке вещей. По-моему, все это утратило для нее свой лоск. Она жаждет подлинности – и в вещах, и в людях. Чаще всего мы добиваемся того, чего были лишены в детстве. Слишком опекаемые дети становятся сорвиголовами. Голодающие – амбициозными. А некоторые дети, подобно Хелене выросшие в холе и неге, никогда ничего не хотят, окруженные людьми, не видевшими реального мира, попивающими свое бренди каждый вечер и сплетничающими об отпрысках того или иного рода… Порой они хотят лишь видеть реальный мир, жить в нем и сделать его лучше. Познать искренние отношения, видеть, что живут недаром.

Улица впереди окончилась, упершись в Скалу. Мне нужно где-нибудь присесть, дать ноге роздых. Остановившись, я озираюсь. В тени белой скалы, возносящейся справа, прикорнула простая католическая церковь. Сводчатая деревянная дверь распахивается, и пастор среднего возраста ступает под знойное гибралтарское солнце. Ни слова не говоря, он указывает рукой в темный проем, и я поднимаюсь по ступеням в небольшой храм.

Свет просачивается сквозь витражные окна. Церковь красивая, с темными деревянными стропилами и невероятными фресками на стенах.

– Добро пожаловать в храм Богоматери Скорбящей, сын мой, – говорит пастор, закрывая тяжелую деревянную дверь. – Ты пришел исповедаться?

Я начинаю подумывать, не пойти ли на попятную, но красота церкви притягивает меня, и я вхожу глубже.

– Мм, нет, отец, – рассеянно роняю я.

– Чего же ты ищешь? – Он шагает позади меня, сцепив руки перед собой наподобие стремени.

– Ищу? Ничего… или… я был на рынке, чтобы купить кольцо и…

– Ты поступил мудро, придя сюда. Мы живем в странные времена. Наш приход был в последнее время весьма удачлив. Мы получили множество посмертных даров от прихожан, отошедших из мира живых. Фермы, картины, ювелирные украшения, а в последние годы и множество колец. – Он выводит меня из нефа в тесную комнатку с письменным столом и книжными шкафами от потолка до пола, набитыми книгами в кожаных переплетах. – Храм сберегает сии предметы, продавая, когда удается, и используя средства на поддержание тех, кто еще пребывает среди живущих.

Я киваю, не зная толком, что сказать.

– Я ищу… нечто особенное…

Нахмурившись, тот усаживается за стол.

– Боюсь, наш выбор не столь изыскан, как ты мог бы найти где-либо еще.

– Мне нужен не выбор… А кольцо… с историей.

– Каждое кольцо повествует историю, сын мой.

– Тогда какую-нибудь со счастливым концом.

– В сию темную годину счастливые концы – большая редкость, – откидывается тот на спинку кресла. – Но… возможно, мне известно такое кольцо. Поведай мне о счастливой юной леди, которая его получит.

– Она спасла мне жизнь. – Отвечать на вопрос мне неловко, и для начала ничего другого мне в голову не приходит.

– Ты был ранен на войне.

– Да. – Не заметить мою хромоту было бы затруднительно. – Но не только это. Она изменила меня.

Это выглядит неуклюжей сводкой того, что она сделала для меня – женщина, вернувшая мне волю к жизни, – но пастор просто кивает.

– Несколько лет здесь поселилась доживать свой век очаровательная пара. Она работала на миссии в Южной Африке. Ты бывал в Южной Африке?

– Нет.

– Неудивительно. До недавнего времени ею никто не интересовался. Примерно с 1650 года она была лишь перевалочной базой на торговых путях на Восток. Голландская Ост-Индская компания построила Кейптаун как полустанок на морском пути вокруг мыса Доброй Надежды. Построила руками рабов из Индонезии, Мадагаскара и Индии. И таким он и был – торговым полустанком у моря, по меньшей мере до 1800-х, когда нашли золото и алмазы, и это место превратилось в сущий ад на земле. Голландцы веками истребляли местное африканское население в ряде пограничных войн, но затем пришли британцы, принеся туда современную войну. Такую, какую могут вести лишь европейские страны, но, думается мне, тебе сие ведомо. Войну с неисчислимыми жертвами, голодом, болезнями и концентрационными лагерями.

Один воин сражался в Южноафриканской войне на стороне британцев. А поелику военные трофеи достаются победителям, по окончании сего конфликта несколько лет назад у него скопилась весьма кругленькая сумма. Эти деньги он вложил в копи. Наткнувшись на жилу, обогатился, однако был постигнут хворостью. Воительница Армии спасения – испанка, во время войны работавшая в госпитале, – выходила его. И смягчила его сердце. Она поведала ему, что выйдет за него при одном условии: что он навсегда распростится с копями и откажет половину своих богатств госпиталю.

Оный согласился, и они отплыли из Южной Африки раз и навсегда. И поселились здесь, в Гибралтаре, в старом городе на берегу Средиземного моря. Но уход от дел пришелся сказанному человеку не по душе. Он был воином и шахтером всю свою жизнь. Кое-кто мог бы сказать, что он знал лишь тьму, боль и борьбу; что свет Гибралтара сиял слишком ярко для его сердца, преисполненного тьмой, что беззаботная жизнь понудила его задуматься о собственных грехах, каковые преследовали его, изводили его денно и нощно. Но в чем бы ни состояла причина, скончался он год спустя. А сия женщина последовала за ним несколькими месяцами позже.

Я жду, гадая, окончен ли рассказ. И наконец говорю:

– Отче, у нас очень разные представления о том, что являет собой счастливый конец.

Лицо пастыря озаряется улыбкой, словно он услыхал, как дитя сказало нечто забавное.

– Сия история счастливее, чем ты думаешь – ежели веруешь тому, чему учит Церковь. Для нас смерть – лишь переход, да притом радостный для праведника. Сие есть начало, а не конец. Видишь ли, сей человек раскаялся, предпочтя проститься со своей жизнью угнетения и алчности. Он заплатил за свои грехи – во всем, что имеет значение. Он был спасен, как и многие мужчины, доброй женщиной. Но иные жизни трудней, нежели прочие, и иные грехи допекают нас, какой бы ценой мы ни расплатились за них и как бы далеко от них ни уплыли. Быть может, сие и постигло сказанного человека, а может, и нет. Быть может, уход от дел негож трудолюбивому. Возможно, отдых не несет утешения трудящемуся не покладая рук.

А есть и иная возможность. Сей человек искал в Южной Африке войны и мошны. Он жаждал власти, уверенности, знания, что пребывает в безопасности в опасном мире. Но отрекся от всего сего, повстречав эту женщину. Может статься, что он желал лишь быть любимым и не знать мук. И когда обрел это, когда наконец нашел любовь после целой жизни без нее, то умер счастливым. А сия женщина желала лишь знать, что способна переменить мир, и ежели ей удалось переменить сердце темнейшего из людей – значит, надежда жива для всего рода людского.

Пастор примолкает, чтобы перевести дыхание, вглядываясь в меня.

– А может, их единственной оплошностью был уход от дел, оседлая жизнь там, где прошлое смогло их настичь, – пусть лишь в сновидениях ночных. Каковы бы ни были причины их смертей, участь их не вызывает сомнений: Царство Небесное – удел раскаявшихся, и я верю, что сей мужчина и сия женщина живы там по сей день.

Пока я размышляю над рассказом пастыря, он поднимается из-за стола.

– Не желаешь ли взглянуть на это кольцо?

– Мне незачем на него глядеть. – Отсчитав пять стодолларовых серебряных сертификатов, я кладу их на стол.

Глаща священника изумленно распахиваются.

– Мы с радостью принимаем любые пожертвования, каковые наши дарители сочтут уместными, но должен предупредить тебя, дабы ты не почувствовал себя обманутым, что пятьсот долларов – много более, нежели сие кольцо стоит… в нынешней… на рынке.

– Для меня оно стоит всех этих денег до последнего цента, отче.

По пути обратно к коттеджу я почти не замечаю боли в ноге. Мне видится, как мы с Хеленой путешествуем по миру, нигде не задерживаясь более чем на пару лет. В этом видении она работает в госпиталях, а я вкладываю средства в горные разработки, используя свои знания, чтобы отыскивать смышленых промышленников и многообещающие участки, предприятия, платящие шахтерам по справедливости и обеспечивающие им хорошие условия. Поначалу это будет не слишком прибыльно, но мы привлечем лучших, а в горном деле, как и во всяком другом, все решают лучшие. Мы выведем конкурентов из игры и воспользуемся деньгами, чтобы сделать мир лучше. И никогда не уйдем от дел, никогда не позволим миру настичь нас.

13 августа 1917 года

Дом, где прошло детство Хелены, куда более грандиозен, нежели я воображал поначалу – главным образом потому, что я ни разу не видел ничего подобного. Он расположился прямо у обширного озера, угнездившись среди густых английских лесов и волнистых холмов. Это шедевр из камня и дерева, будто некий средневековый замок в современном декоре. Шумное бензиновое авто везет нас с железнодорожного вокзала к дому по обсаженной деревьями гравийной дороге, утопающей в густом тумане.

Ее отец, мать и брат уже ждут нас, стоя во фрунт, словно мы прибыли к ним с высочайшим визитом. Они благосклонно приветствуют нас. За нашими спинами челядь, выгрузив наш багаж из автомобиля, удаляется с ним в дом.

Отец ее высок и грузен – не тучен, но и уж определенно не худ. Пожимая руку, он с прищуром вглядывается мне в глаза, будто что-то изучая. Быть может, мою душу.

Следующие два-три часа проносятся как в тумане. Обед, светская болтовня в гостиной, экскурсия по дому. Я же тем временем только и думаю, что о том моменте, когда попрошу руки его дочери. Я то и дело бросаю на него взгляды, пытаясь выудить еще хоть крупицу сведений, что-нибудь такое, что поведает мне, каков его нрав и что он может мне ответить.

После обеда Хелена увлекает мать прочь из комнаты вопросом о каком-то предмете мебели, а ее младший брат Эдуард, к моему восторгу, испрашивает у отца соизволения удалиться.

Наконец-то мы одни в обшитой деревянными панелями гостиной, и нервы у меня совсем разыгрываются. Нынче я был аккуратен с пилюлями, приняв лишь одну. В последнее время боль уже не так донимает меня – а может, я просто «знакомлюсь с ногой», как сулил мне доктор Карлайл. Но все-таки донимает, впиваясь в меня из-за волнения. Однако же я продолжаю стоять, дожидаясь, когда он сядет.

– Что вы предпочитаете, мистер Пирс? Бренди, скотч, бурбон?

– Бурбон меня вполне устроит.

Он наполняет бокал почти до краев, не утруждаясь добавить лед, и вручает его мне.

– Мне ведомо, что вы собираетесь меня спросить, и мой ответ «нет», так что давайте избавим себя от сего неприятного момента, дабы насладиться вечером. Канн сообщает, что вы объявились на гибралтарских раскопках; говорит, Крейг устроил вам ознакомительную экскурсию по нашему небольшому предприятию. – Он одаривает меня притворно застенчивой улыбкой. – Теперь я хотел бы послушать ваше впечатление о нем – как профессионала горного дела. Выдержит ли оно, пока мы не пробьемся?

Я несколько раз открываю рот, но не могу выдавить ни слова. В голове проносятся злобные мысли. Он отмахнулся от меня, как от торговца вразнос. Он из «Иммари» – змей под стать Канну. Я делаю преизрядный глоток из бокала и говорю как могу бесстрастно:

– Я бы хотел знать, почему.

– Давайте обойдемся без грубостей, мистер Пирс.

– Она любит меня.

– Ничуть не сомневаюсь. Война – время сильных чувств. Но война закончится, и чувства угаснут. Вновь воцарится реальный мир, она вернется в Англию и выйдет замуж за человека, способного обеспечить ей такую жизнь, какой она хочет на самом деле – жизнь цивилизованную и утонченную. Жизнь, ощутить наслаждение от которой невозможно, пока не повидал варварство окружащего мира. Вот что ей предназначено. Я уже сделал приуготовления, – закинув ногу на ногу, он отхлебывает бренди. – Знаете, когда Хелена была еще девочкой, она принимала участие в каждой блохастой, паршивой, больной, раненой или полумертвой по какой другой причине твари, забредавшей к нам в поместье. И не отступалась, пока та либо не подыхала, либо не исцелялась. У нее доброе сердце. Но повзрослев, она утратила всякий интерес к спасению животных. Каждый проходит в жизни подобные этапы, особенно девочки. А теперь я выслушаю ваше мнение о наших туннелях в Гибралтаре.

– Да мне наплевать на эти тоннели и на то, что там внизу. Это опасная шахта, я не буду в ней работать. А что я сделаю, так это женюсь на вашей дочери без вашего позволения. Я не раненое животное, а она больше не маленькая девочка. – Я ставлю бокал на стеклянный столик, едва не разбив его и расплескав коричневую жидкость по всей комнате. – Спасибо за угощение.

Я встаю, чтобы уйти, но он тоже ставит бокал и уводит меня от двери.

– Всего одну минуту. Вы, должно быть, шутите. Вы же видели, что там, внизу. И вы отвернетесь от этого?

– Я нашел то, что интересует меня куда больше, чем затерянные города.

– Я вам сказал. Я уже нашел Хелене достойную пару. Это решено. Давайте отодвинем это в сторону. Что же до раскопок, мы можем платить вам. Между прочим, как раз в этом заключается моя роль. Я распоряжаюсь кошельком – казной «Иммари». Канн заправляет экспедициями и многим другим, как вы наверняка уже заключили. Мэллори – наш повелитель шпионов. Не стоит недооценивать Крейга, он весьма хорош в своем деле. Так сколько же потребуется? Мы можем удвоить ставку. Две тысячи долларов в неделю. Через пару месяцев вы сможете устроиться, как вам заблагорассудится.

– Я не стану вести эту разработку ни за какие деньги.

– Почему нет? Безопасность? Вы можете ее исправить, я уверен. Армейские нам говорили, что вы весьма умны. Лучший, сказали они.

– Я сказал ей, что не стану работать в шахте. Дал обещание. И не стану делать ее вдовой.

– Вы предполагаете, что женитесь на ней. Она же не выйдет замуж без моего соизволения. – Вздохнув, лорд Бартон наблюдает за моей реакцией, довольный тем, что загнал меня в угол.

– Вы недооцениваете ее.

– Это вы ее переоцениваете. Но если это ваша цена, можете получить ее и две тысячи долларов в неделю. Но согласитесь здесь же и сейчас же, что будете работать на раскопках до самого конца. И незамедлительно получите мое благословение.

– Вы отдадите свое одобрение ради того, что там погребено?

– Без труда. Я человек практичный. И ответственный. Быть может, и вы когда-нибудь таким станете. Что такое будущее моей дочери пред лицом участи всего рода людского?

Я чуть не рассмеялся, но он устремляет на меня абсолютно серьезный взгляд. Потирая лицо, я пытаюсь думать. Я не ожидал, что он начнет торговаться, а уж по поводу этого дела в Гибралтаре – в последнюю очередь. Я понимаю, что делаю ошибку, но просто не вижу выбора.

– Я получу ваше позволение сейчас, а не после раскопок.

Бартон отводит взгляд.

– Сколько времени потребуется, чтобы проникнуть в строение?

– Я не знаю…

– Недели, месяцы, годы?

– Полагаю, месяцы. Кто зна…

– Отлично, отлично. Вы его получили. Объявим нынче же вечером, а если вы не выполните своего обязательства в Гибралтаре, я сделаю ее вдовой.

20 декабря 1917 года

Марокканские проходчики съеживаются, когда вокруг них начинают падать камни. Пространство заполняется дымом, и мы отступаем обратно в ствол. Ждем, прислушиваясь в готовности попрыгать в вагонетку, раскорячившуюся на рельсах и готовую помчаться прочь из шахты при первых признаках беды – огня или, в данном случае, воды.

Безмолвие нарушает первая трель канарейки, и мы один за другим переводим дыхание и возвращаемся в огромный зал, чтобы поглядеть, что выбросила нам рулетка на сей раз.

Мы близко. Но пока не добрались.

– Говорил же, глубже надо было бурить, – бурчит Рутгер.

Я не помню, чтобы он что-то говорил. Правду говоря, я практически уверен, что он сидел сложа руки, даже не осмотрев шурф, прежде чем мы набили его химической взрывчаткой. Он подходит к участку производства работ, чтобы разглядеть получше, по пути проведя ладонью по прутьям одной из канареечных клеток, всполошив бедную птицу.

– Не трогайте клетки, – осаживаю его я.

– Вы дадите им удушиться рудничным газом, чтобы выиграть для себя пару минут, но не позволяете их и пальцем тронуть?

– Эти птицы могут спасти жизнь всем нам. Я не хочу, чтобы вы мучили их ради собственной потехи.

Рутгер вымещает гнев, адресованный мне, на марокканском десятнике. Орет на бедолагу по-французски, и дюжина работников принимаются растаскивать наваленные взрывом обломки.

Прошло уже почти четыре месяца с той поры, как я впервые посетил выработку, как я впервые ступил в этот странный зал. В первые пару месяцев раскопок стало ясно, что найденная нами часть сооружения – входной тоннель в нижнюю часть строения. Он привел к двери, запечатанной с помощью такой техники, что нам нечего и думать пробиться сквозь нее. А ведь мы перепробовали всё – огонь, лед, взрывчатку, химикалии. Берберы из рабочей бригады даже проделали диковинный племенной ритуал – возможно, дабы потешить себя. Но вскоре стало ясно, что через дверь нам не войти. Мы предположили, что это какой-то дренажный тоннель или путь аварийной эвакуации, запечатанный невесть сколько тысяч лет назад.

После некоторых дебатов Совет «Иммари» – то бишь Канн, Крейг и лорд Бартон, мой новоиспеченный тесть – решил, что нам надобно двинуться вверх по сооружению, в район, где находятся карманы метана. Он замедлил наше продвижение, но в последние несколько недель появились признаки, что мы приближаемся к какого-то рода входу. Гладкая поверхность сооружения – какой-то металл тверже стали, почти не издающий звука, если по нему ударить – начал отклоняться от вертикали. А неделю назад мы нашли ступеньки.

Пыль рассеивается, и я вижу еще отрезок лестницы. Рутгер орет на проходчиков, чтобы пошевеливались, словно эта штуковина может сбежать.

Сквозь пылевую завесу у меня за спиной доносится топот, и ко мне подбегает мой помощник.

– Мистер Пирс! Ваша жена у вас в кабинете. Хочет видеть вас.

– Рутгер! – гаркаю я. Он оборачивается. – Я беру вагонетку. Никаких взрывов, пока я не вернусь.

– Черта лысого! Мы совсем рядом, Пирс.

Схватив коробку с капсюлями, я бросаюсь к вагонетке.

– Гони на поверхность, – приказываю я помощнику.

Позади Рутгер изрыгает тираду по поводу моей трусости.

На поверхности я быстро переодеваюсь и мою руки. Но не успеваю направиться в контору, как на складе звонит телефон и входит управляющий.

– Извините, мистер Пирс, она ушла.

– Что ей сказали?

– Извините, сэр, не знаю.

– Она больна? Она идет в больницу?

– Я… – Тот с виноватым видом разводит руками. – Прошу прощения, сэр, я не спрашивал…

Не успевает он договорить, как я выбегаю из дверей и сажусь в машину, гоня в больницу, но там ее нет, там она и не показывалась. Из больницы телефонистка соединяет меня с телефоном, только что установленным в нашем особняке. Он звонит десять раз кряду.

– Извините, сэр, никто не отвечает… – встревает телефонистка.

– Пусть звонит. Я подожду.

Еще пять звонков. Еще три, и трубку берет наш дворецкий Десмонд.

– Резиденция Пирсов, говорит Десмонд.

– Десмонд, миссис Пирс дома?

– Да, сэр.

Я жду.

– Ну же, тогда пригласи ее к аппарату, – не выдерживаю, не в силах скрыть свою нервозность, как ни стараюсь.

– Разумеется, сэр! – смущенно отзывается дворецкий. Он не привык к телефону. Вероятно, как раз поэтому он так долго и не отвечал.

Проходит три минуты, а затем трубку снова берет Десмонд.

– Она у себя в комнате, сэр. Не следует ли мне послать Миртл, чтобы та вошла и узнала…

– Нет. Я сейчас приеду.

Дав отбой, я выбегаю из больницы и снова запрыгиваю в авто. Понукаю помощника гнать все быстрее и быстрее. Мы очертя голову проносимся по улицам Гибралтара, заставив несколько экипажей свернуть в сторону и распугивая на каждом повороте покупателей и туристов.

Прибыв домой, я выпрыгиваю, взбегаю по ступеням, распахиваю двери и вихрем проношусь через фойе. Каждый шаг пронзает ногу болью, я обливаюсь потом, но мчусь вперед, подгоняемый страхом. Вскарабкавшись по парадной лестнице на второй этаж, по прямой устремляюсь к нашей спальне и вхожу без стука.

Хелена оборачивается. Мое появление явно ее изумило. Да и мой вид тоже – пот каплет со лба, тяжелое дыхание, лицо искажено гримасой боли.

– Патрик?

– Ты в порядке? – выдыхаю я, усаживаясь к ней на кровать, и, откинув толстые покрывала, провожу ладонью по ее округлившемуся животу.

Она садится в кровати.

– Я могла бы спросить тебя о том же. Конечно же, я в порядке; что может со мной случиться?

– Я думал, потому что ты… или возникла проблема… – Я выдыхаю, и тревога покидает меня. Я смотрю на нее с укоризной. – Доктор сказал, что ты должна оставаться в постели.

Она откидывается на подушки.

– А ты бы попробовал лежать в постели целый месяц…

Я улыбаюсь Хелене, когда до нее доходит, что она только что сказала.

– Извини, но, насколько я припоминаю, ты тоже был в этом не так уж хорош.

– Да, ты права, не был. Извини, что разминулся с тобой; так в чем дело?

– Какое?

– Ты приходила ко мне в контору?

– Ах да. Хотела узнать, не вырвешься ли ты на ленч, но мне сказали, что ты ушел.

– Да. Э-э… проблема в порту, – уже в сотый раз вру я Хелене. Легче ничуть не стало, но альтернатива куда хуже.

– Риск работы пароходного магната, – улыбается она. – Что ж, может, в другой раз.

– Может, через пару недель, когда сможем пойти на ленч втроем.

– Вот уж действительно, втроем. А может, и вчетвером; я чувствую себя ужасно большой.

– Но ты так не выглядишь.

– Ты блестящий врунишка, – говорит она.

Блестящий врунишка – грандиозное преуменьшение.

Наше веселье прерывает какой-то стук в соседней комнате. Я поворачиваю голову.

– Обмеряют гостиную и салон внизу, – поясняет Хелена.

Мы уже провели перестройку, устроив детскую и расширив три спальни для детей. Я купил большой городской дом с отдельным флигелем для прислуги, и даже вообразить не могу, что же еще может быть нам нужно.

– Я думала, мы могли бы устроить танцевальную залу с паркетными полами, как в доме у моих родителей.

У каждого свои пределы. Хелена может делать с домом, что пожелает; это не проблема.

– А если у нас будет сын? – спрашиваю я.

– Не тревожься, – она похлопывает меня по руке. – Я не стану подвергать твоего сильного американского сына унылым хитросплетениям танцев английского света. Но у нас будет девочка.

– Откуда ты знаешь? – поднимаю я брови.

– У меня есть предчувствие.

– Тогда нам нужна танцевальная зала, – с улыбкой резюмирую я.

– Кстати, о танцах: сегодня курьер доставил приглашение. Ежегодное собрание и рождественский бал «Иммари» в этом году состоится в Гибралтаре. То-то будет празднование! Я звонила маме. Они с отцом там будут. Я бы хотела пойти. Уверяю тебя, я не буду утруждаться.

– Разумеется. Добро.