Чтение онлайн

23 декабря 1917 года

Пыль оседает, и я вглядываюсь сквозь нее. Потом прищуриваюсь, не веря собственным глазам. Мы обнажили новые ступени, но и что-то еще – отверстие наподобие прорехи в металле.

– Вошли! – вопит Рутгер, бросаясь вперед, во тьму и клубы пыли.

Я хватаю его, но он вырывается. Моя нога несколько поправилась – настолько, что я каждый день принимаю лишь одну пилюлю от боли, от силы две, – но за ним мне нипочем не угнаться.

– Хотите, чтобы мы отправились за ним? – спрашивает марокканский десятник.

– Нет, – отвечаю. Я не пожертвую ради спасения Рутгера ни одним из них. – Дайте мне одну из птиц.

Я беру канареечную клетку, включаю налобный фонарь и ковыляю в темное отверстие.

Рваный проход – явно результат взрыва или удара. Но его сделали не мы. Мы просто нашли его. Толщина металлических стен достигает почти пяти футов. Входя в сооружение, до которого «Иммари» пыталась добраться почти шестьдесят лет – сначала со дна морского, потом из-подо дна, – я наконец ощущаю прилив благоговения. Первый участок представляет собой коридор в десять футов шириной и тридцать длиной. Он выходит в круглый зал с такими чудесами, что и не опишешь. Первое, что бросается мне в глаза – это выемка в стене с четырьмя большими трубами наподобие гигантских пробирок или удлиненных стеклянных банок для консервирования, вытянувшихся от пола до потолка. Они пусты, не считая призрачного белого света и тумана, клубящихся у дна. Подальше еще две трубы. Одна, по-моему, повреждена: стекло треснуло и тумана внутри нет. Но другая, рядом… там внутри что-то есть. Рутгер видит это одновременно со мной, и он уже у трубы, будто чувствующей наше присутствие. При нашем приближении туман рассеивается, будто занавес, распахнувшийся, чтобы явить свой секрет.

Это человек. Нет, обезьяна. Или нечто среднее.

Рутгер оглядывается на меня, но впервые на его лице написано не высокомерие или презрение. Он озадачен. Возможно, напуган. Я-то уж наверняка.

Я кладу руку ему на плечо и вновь начинаю озирать комнату.

– Ничего не трогай, Рутгер.

24 декабря 1917 года

Хелена в платье так и сияет. Портниха потратила на него неделю, а я – небольшое состояние, но оно окупает и ожидание, и каждый потраченный мною шиллинг. Она лучезарна. Мы танцуем, вдвоем игнорируя ее обещание не утруждаться. Я не могу ей отказать. По большей части я стою столбом, но с болью можно совладать, и наверное, единственный раз в жизни мы в равном положении на танцевальной площадке. Музыка замедляется, она кладет голову мне на плечо, и я забываю об обезьяночеловеке в трубе. Мир снова кажется нормальным – впервые с той поры, как взорвался тоннель на Западном фронте.

Потом, как туман в трубе, все проходит. Музыка умолкает, и лорд Бартон держит речь, подняв бокал. Он возглашает тост за меня – нового главу пароходства «Иммари», мужа его дочери и героя войны. По всему залу кивающие головы. Звучит шутка о современном Лазаре, воскресшем из мертвых. Смех. Я улыбаюсь. Хелена обнимает меня покрепче. Бартон наконец договорил, и празднующие по всему залу пьют шампанское и кивают мне. Я отвешиваю глупый полупоклон и сопровождаю Хелену обратно к нашему столику.

В этот момент по какой-то неведомой мне причине я могу думать лишь о времени, когда последний раз виделся с отцом – за день перед отправкой на фронт. В тот вечер он был пьян как сапожник и потерял самообладание – в первый, последний и единственный раз на моей памяти. В тот вечер он рассказал мне о своем детстве, и я понял его – или так мне казалось. Насколько вообще можно понять хоть какого-то человека?

Мы жили в скромном доме в центре Чарльстона, Западная Вирджиния, стоявшем обок домов людей, работавших на моего отца. Его ровня – прочие владельцы производств, коммерсанты и банкиры – жили в другом конце города, и отцу это нравилось.

Он вышагивал по гостиной и говорил, говорил, брызжа слюной. Я сидел там в своем новехоньком бежевом мундире с единственной бронзовой шпалой второго лейтенанта на воротнике.

– Ты выглядишь так же глупо, как другой знакомый мне человек, пошедший в армию. Он был почти вне себя от счастья, когда прибежал обратно в хижину. Размахивал письмом в воздухе, будто его написал сам король. Зачитал его нам, но тогда я не все понял. «Мы перебираемся в Америку – в место под названием Вирджиния…» Война между штатами вспыхнула года за два до того. Не помню в точности, когда именно, но к тому времени она стала довольно кровавой. Обеим сторонам не хватало людей – свеженького пушечного мяса. Но если ты был достаточно богат, идти тебе было не обязательно. Ты мог послать замену. Какой-то богатый южный плантатор нанял твоего деда вместо себя. Заместителем. Подумать только, нанять другого человека, чтобы тот погиб на войне вместо тебя – всего лишь потому, что у тебя есть деньги… Когда возобновят воинскую повинность на этот раз, я уж прослежу в Сенате, чтобы никто не мог отправить вместо себя заместителя.

– Призыв не потребуется. Тысячи отважных людей идут добровольцами…

Рассмеявшись, отец налил себе еще порцию.

– Тысячи отважных людей. Вагон и маленькая тележка дураков – вступающих в армию, потому что думают, что их ждет слава, а может, известность и приключения. Им неведома цена войны. Цена, которую приходится платить… – Тряхнув головой, он сделал еще изрядный глоток, почти опустошив бокал. – Весть скоро разлетится, и придется объявить призыв, в точности как штатам во время Гражданской войны. Они сделали это не сразу, через годы после начала бойни, когда люди уже были сыты ею по горло, тогда-то и ввели воинскую повинность, и богачи стали подписывать бедняков вроде моего отца. Но почта до канадской границы идет долго, особенно если ты дровосек, живущий далеко от города. Пока мы добрались до Вирджинии, этот плантатор уже нанял другого заместителя; он сказал, что от твоего деда не было вестей, а он боялся, что придется явиться лично, не приведи Господи. Но мы были в Вирджинии, а мой отец чертовски твердо вознамерился воевать за состояние – до тысячи долларов, вот сколько платили заместителям, а это было состояние, если ты сможешь его забрать. Ну, а он не смог. Он нашел другого плантатора с тем же прицелом, и надел этот разнесчастный серый мундир, и погиб в нем. Когда Юг проиграл, общество рухнуло, и огромный участок земли, обещанный твоему деду в качестве платы, купил какой-то северный коммивояжер на крыльце окружного суда по центу за доллар. – Он наконец сел. Бокал его был пуст.

– Но это наименьший из ужасов Перестройки. Я видел, как мой единственный брат умирает от тифа, пока оккупанты из Союза выедают нас из дому – если можно назвать домом полуразвалившуюся хибару на плантации. Новый владелец вышвырнул нас, но моя мать пошла на сделку – будет работать в полях, если нам позволят остаться. И работала. Заездила себя на этих полях до смерти. Мне было двенадцать, когда я ушел с плантации и навострил лыжи в Западную Вирджинию. Получить работу в шахтах было нелегко, но им нужны были мальчики – чем меньше, тем лучше, чтобы проползать в узких местах. Такова цена войны. Теперь ты знаешь. Ну, хотя бы у тебя нет семьи. Но жди только этого – смерти и страданий. Если ты когда-нибудь задумывался, почему я так строг с тобой, так скареден, так требователен, – то как раз поэтому. Жизнь трудна для каждого, но становится сущим адом на земле, если ты глуп или слаб. Ты не глуп и не слаб, об этом я позаботился, и вот как ты мне отплатил.

– Это другая война…

– Война всегда одна и та же. Меняются только имена погибших. Речь всегда идет об одном: какая группа богачей поделит трофеи. Ее нарекли «Великой войной» – ушлая реклама. Это Европейская гражданская война; вопрос лишь в том, какие короли и королевы поделят континент, когда она закончится. Америке там нечего делать, вот почему я голосовал против этого. Европейцам хватило здравого смысла держаться в стороне от нашей гражданской войны, так что, думается, мы могли бы поступить точно так же. Вся эта затея – практически семейная распря между королевскими династиями, они все двоюродные братья и сестры.

– Они и наши двоюродные братья. Наша отчизна приперта к стене. Если нам будет грозить уничтожение, они придут к нам на помощь.

– Мы не задолжали им ровным счетом ничего. Америка наша. Мы заплатили за эту землю собственной кровью, потом и слезами – единственной валютой, имеющей значение.

– Они отчаянно нуждаются в горных инженерах. Тоннельная война может окончить боевые действия досрочно. Ты хочешь удержать меня дома? Я могу спасти множество жизней.

– Ты не можешь спасти ни одной жизни, – он поглядел на меня с отвращением. – Ты не понял ни слова из того, что я тебе сказал, да? Убирайся отсюда. И даже если вернешься с войны, сюда не возвращайся. Но за все, что я тебе дал, сделай мне одно одолжение. Когда поймешь, что воюешь за кого-то другого, просто уйди прочь. И не заводи семью, пока не снимешь этот мундир. Не будь так же жесток и жаден, как твой дед. Мы прошли через разоренный Север, чтобы добраться до той плантации в Вирджинии. Он знал, во что ввязывается, и рвался вперед. Когда ты увидишь войну, тогда узнаешь. Делай более грамотный выбор, чем сегодня.

Он вышел из комнаты, и больше я его не видел…

Я настолько ушел в воспоминания, что едва замечаю толпы людей, тянущихся мимо нас и касающихся живота Хелены. Мы сидим там, как королевская чета на некоем официальном приеме. Присутствуют десятки ученых – несомненно, приехавших в город, чтобы изучить комнату, которую мы недавно открыли. Меня знакомят с главами заморских подразделений «Иммари». Эта организация огромна. К нам марширует Конрад Канн. Руки и ноги у него будто окостенели, спина прямая и негнущаяся, словно сквозь него пропущен некий невидимый щуп. Он представляет женщину, с которой пришел, – свою жену. Улыбка ее тепла, а интонации полны добра, что застает меня врасплох. Я чуточку смущен своим грубым обхождением. Из-за спины у нее выбегает маленький мальчик и запрыгивает Хелене на колени, врезавшись ей в живот. Схватив его за руку, я резко сдергиваю его на пол. Мое лицо искажено гневом, а у мальчика вид такой, будто он вот-вот расплачется. Конрад схлестывается со мной взглядом, но мать отрока обнимает его, выговаривая с легким упреком:

– Будь осторожен, Дитер. Хелена беременна.

Выпрямившись на стуле, моя жена протягивает руки к мальчику.

– Ничего страшного. Дай мне свою руку, Дитер. – Взяв мальчика за запястье, она притягивает его к себе, положив его ладонь себе на живот. – Чувствуешь?

Поглядев на Хелену, мальчик кивает. Хелена ему улыбается.

– Я помню, когда ты был в животе у своей мамы. Я помню день, когда ты родился.

Лорд Бартон ступает между Конрадом и мной.

– Пора. – Смотрит на женщину и ребенка, трогающего округлившийся живот Хелены. – Леди, просим у вас прощения.

Бартон ведет нас через зал в большую комнату для совещаний.

Там нас уже дожидаются другие апостолы апокалипсиса – Рутгер, Мэллори Крейг и плеяда других людей, по большей части ученых и исследователей. Нас наспех представляют друг другу. Эти люди не испытывают особого пиетета ко мне. Проходит очередной быстрый раунд поздравлений и гипербол, будто мы одолели чуму; затем они переходят к делу.

– Когда мы пробьемся до конца – до верха лестницы? – спрашивает Конрад.

Я знаю, что хочу сказать, но любопытство берет надо мной верх.

– Что за устройства мы нашли в этом помещении?

– Мы еще изучаем их. Это какая-то камера приостановки жизнедеятельности, – отзывается один из ученых.

Я так и предполагал, но из уст ученого это звучит не так безумно.

– Так это помещение – какая-то лаборатория?

– Да, – кивает ученый. – Мы полагаем, это здание служило научным целям, возможно, являя собой одну гигантскую лабораторию.

– А что, если это не здание?

– А что ж еще это может быть? – озадачен ученый.

– Корабль, – заявляю я.

Разразившись смехом, Бартон весело изрекает:

– Шикарно, Пэтти! Почему бы тебе не сосредоточиться на раскопках и не предоставить науку этим людям? – кивает он на ученых. – Как я понимаю, они разбираются в этом получше твоего. Что ж, Рутгер поведал нам, что ты тревожишься из-за воды и газа над лестницей. Каков же твой план?

– Стены внутри сооружения выглядят, как переборки корабля, – стою я на своем.

– Да, действительно, – поколебавшись, соглашается ведущий ученый. – Но они слишком толстые, почти пять футов. Ни одному кораблю не нужны такие толстые стены, и он не будет плавать. Кроме того, оно чересчур велико для корабля. Это город, мы в этом довольно уверены. Опять же, лестницы. Лестницы на корабле – вещь прекурьезная.

– Разберемся с этими загадками, когда окажемся внутри, – поднимает руку Бартон. – Можешь дать нам оценку, Пирс?

– Не могу.

– Почему?

На одно мимолетное мгновение я вновь уношусь мыслями в тот вечер в Западной Вирджинии, а потом снова оказываюсь в комнате перед Советом «Иммари» и учеными.

– Потому что я закончил с раскопками, – заявляю я. – Найдите кого-нибудь еще.

– Ну-ка, послушай, мой мальчик, это не какой-нибудь светский клуб, некая фривольная затея, к которой ты присоединяешься по произволу и уходишь, когда обязанности становятся чересчур в тягость. Ты закончишь работу и сдержишь свое слово, – возражает лорд Бартон.

– Я сказал, что доведу вас до входа – и довел. Это не моя война. Теперь у меня семья.

Бартон вскакивает, собираясь поднять крик, но Канн хватает его за руку и впервые вступает в дискуссию.

– Война. Любопытный выбор сравнений. Поведайте мне, мистер Пирс, что, по-вашему, находится в той последней трубе?

– Не знаю, да и знать не хочу.

– А должны бы, – парирует Канн. – Это не человек, и его кости не соответствуют никаким костям из тех, что мы когда-либо находили. – Он ждет моей реакции. – Позвольте мне соединить точки за вас, раз вы то ли не способны, то ли не жаждете этого сделать. Некто выстроил это сооружение – самый совершенный образчик техники на планете. И выстроил его тысячи лет назад, а то и сотни тысяч лет назад. Этот замороженный обезьяночеловек пробыл там Бог ведает сколько тысяч лет. В ожидании.

– В ожидании чего?

– Мы не знаем, но могу вас уверить, что когда он и остальные люди, выстроившие сооружение, проснутся, с родом людским на этой планете будет покончено. Вот вы говорите, что это не ваша война, но это не так. Вам не обогнать эту войну, вы не сможете воздержаться или уехать от нее, потому что враг будет преследовать нас до самых отдаленных уголков мира и истребит нас под корень.

– Вы подразумеваете, что они враждебны, потому что враждебны вы сами. Истребление, война и власть господствуют у вас в мыслях, и вы распространяете то же самое и на них.

– Единственное, что мы знаем наверняка, это лишь то, что найденное существо – какая-то разновидность человека. Мои допущения весомы. И практичны. Их истребление гарантирует наше выживание. А сведение с ними дружбы – отнюдь.

Я размышляю над тем, что он сказал, и, к стыду своему, признаю, что это не лишено смысла.

Канн словно угадывает мои колебания.

– Вы же знаете, что это правда, Пирс. Они умнее нас, невероятно умнее. Если они позволят нам жить, мы для них будем не более чем домашними зверюшками. Быть может, они займутся нашим племенным разведением, чтобы сделать нас кроткими и дружелюбными, подкармливая нас у своего пресловутого костра, искореняя агрессивных, точно так же, как много тысяч лет назад мы перековали диких волков в собак. Они сделают нас настолько цивилизованными, что мы не сможем и помыслить дать отпор, не сможем охотиться и не сможем прокормить себя сами. Может, это уже происходит, а мы даже не догадываемся. А может, они вовсе не сочтут нас настолько симпатичными. Мы можем стать их рабами. Полагаю, вы знакомы с этим понятием. Группа жестоких, но разумных людей с совершенными орудиями подчиняют менее развитую группу. Но на сей раз это будет до скончания веков; мы больше никогда не разовьемся и не будем эволюционировать дальше. Подумайте об этом. Но мы можем предотвратить этот рок. Войти и убить их во сне кажется жестоким, но подумайте об альтернативе. Когда истории станет известна правда, нас будут чествовать, как героев. Мы – освободители рода людского, избавители…

– Нет. Что бы дальше ни произошло, это произойдет без меня. – Я не могу выбросить из головы образ Хелены, желание подержать наше дитя, состариться вместе где-нибудь у озера, а летом учить наших внуков удить рыбу. Для планов «Иммари» я роли не играю. Они найдут другого горного инженера. Может, это и задержит их на пару месяцев, но то, что внизу, может и обождать.

Встав, я долгий момент смотрю на Канна и Бартона.

– Джентльмены, прошу простить. Моя жена беременна, и мне надо отвезти ее домой. – Я сосредоточиваюсь на Бартоне. – Мы ожидаем нашего первенца. Желаю вам всего наилучшего с проектом. Как вам известно, я был военным. А военные умеют хранить секреты. Почти так же хорошо, как сражаться. Но, надеюсь, дни сражений для меня позади.

18 января 1918 года

Когда дворецкий врывается сквозь двери моего кабинета, первая моя мысль о Хелене: наверное, отошли воды… или она упала, или…

– Мистер Пирс, ваша контора на проводе. Говорят, это важно, срочно. По поводу порта, внутри склада.

Пройдя в фойе, я беру трубку телефона. Мэллори Крейг начинает говорить, прежде чем я успеваю хоть слово молвить:

– Патрик. Произошел несчастный случай. Рутгер не позволил вам звонить, но я подумал, что вам следует знать. Он слишком гнал. Ушел слишком далеко и слишком быстро. Говорят, часть марокканских рабочих в западне…

Я бросаюсь из дверей, не дожидаясь, когда он договорит. Еду на авто до склада и запрыгиваю в электрическую вагонетку вместе со своим бывшим помощником. Мы гоним так же безоглядно, как Рутгер в первый день, когда показывал мне тоннель. Этот дурак своего добился – торопился и вызвал обрушение свода. Я боюсь это видеть, но все равно понукаю помощника гнать быстрее и быстрее.

Когда тоннель выводит нас в громадный каменный зал, где я проработал последние четыре месяца, я замечаю, что электрический свет погашен, но в комнате не темно: дюжина лучей света от фонарей на касках проходчиков пересекает зал в разных направлениях. Один из них – десятник – хватает меня за руку.

– Рутгер вызывает вас по телеку, мистер Пирс.

– По телефону, – поправляю я, пробираясь сквозь обширное темное пространство. Потом останавливаюсь. У меня на лбу вода. Может, пот? Нет, вот еще капля с потолка – он потеет.

Я хватаю трубку телефона.

– Рутгер, мне сказали, был несчастный случай, ты где?

– В безопасном месте.

– Не играй в игры. Где несчастный случай?

– О ты как раз на нужном месте, – отзывается Рутгер игривым, уверенным – довольным – тоном.

Я озираю зал. Проходчики озадаченно толкутся туда-сюда, не зная, куда себя деть. Почему не горит свет? Я кладу трубку и подхожу к электрической линии. Она подключена к новому кабелю. Я свечу на него своим фонарем, отслеживая его путь по залу. Он уходит вверх по стене… к потолку, оттуда к лестнице и…

– Уходите! – во всю глотку ору я, ковыляю по неровному грунту в заднюю часть зала и пытаюсь согнать проходчиков вместе, но они лишь натыкаются друг на друга в бурном море пляшущих огней и теней.

Сверху по всему пространству раскатывается взрыв, и начинают валиться камни. Выработку заполняет пыль, в точности как в туннелях на Западном фронте. Мне их не спасти. Я даже не вижу их. Я хромаю назад, в тоннель – коридор к лаборатории. Пыль следует за мной, и я слышу, как камни заваливают вход. Вопли стихают, будто отрезанные закрывающейся дверью, и я оказываюсь в полнейшей темноте, нарушаемой лишь призрачным белым свечением и туманом в трубах.

Не знаю, сколько времени прошло, но я уже проголодался. Очень проголодался. Мой налобный фонарь давным-давно погас, и я сижу в тишине и темноте, прислонившись к стене в глубоком раздумье. Хелена, должно быть, с ума сходит от тревоги. Узнает ли она наконец мой секрет? Простит ли меня? Разумеется, все это предполагает, что я выберусь отсюда.

С другой стороны скалы слышатся шаги. И голоса. И те, и другие звучат приглушенно, но между камнями довольно свободного пространства, чтобы они все-таки пробились.

– Э-Э-Э-ЭЙ-Й-Й!

Мне приходится тщательно выбирать слова.

– Ступайте к телеку и позвоните лорду Бартону. Скажите ему, что Патрика Пирса завалило в тоннеле.

Я слышу смех. Рутгер.

– Ты умеешь выживать, Пирс, надо воздать тебе должное. И ты блестящий горный инженер. Но когда речь заходит о людях, ты так же твердолоб, как стены этого сооружения.

– Бартон снимет с тебя голову за мою гибель.

– Бартон? А кто, по-твоему, отдал приказ? Думаешь, я мог бы вот так запросто тебя шандарахнуть? Будь оно так, я бы избавился от тебя давным-давно. Нет. Бартон и отец задумали поженить нас с Хеленой задолго до нашего рождения. Но она была не в восторге от этой идеи; может, как раз потому-то она и запрыгнула на первый же поезд до Гибралтара, как только грянула война. Но от судьбы не уйдешь. Раскопки привели меня сюда же, и жизнь уже было начала вставать на свои рельсы, пока утечка рудничного газа не перебила моих рабочих и не явился ты. Бартон пошел на сделку, но обещал папе, что ее можно отыграть обратно. Беременность стала последней соломинкой, но не тревожься, я об этом позабочусь. Такая уйма детей помирают сразу после рождения от разнообразных загадочных болезней… Не волнуйся, я буду рядом, чтобы утешить ее. Мы знаем друг друга сызмальства.

– Я выберусь отсюда, Рутгер. И когда выберусь, я тебя прикончу. Ты меня понял?

– Тихо там, Пэтти, мальчишечка. Тут люди работают.

Он удаляется от заваленного камнями входа в коридор. Кричит что-то по-немецки, и я слышу топот ног по всему залу.

Следующие несколько часов – не знаю, сколько именно – я провожу тщательный обыск таинственной лаборатории. Ничего такого, чем бы я мог воспользоваться. Все двери запечатаны. Она станет моей гробницей. Но должен же быть какой-нибудь путь отсюда. Наконец, я снова сажусь, уставившись на стены, ожидая, наблюдая, как они мерцают, будто стекло, почти, но не совсем отражая свет от труб. Это тусклое, размытое отражение наподобие того, какое дает крацованная сталь.

У меня над головой время от времени слышится звук бурения и ударов кирок о камни. Пытаются доделать дело. Должно быть, подобрались уже к самой верхушке лестницы. Внезапно все шумы смолкают, и я слышу вопли:

– Wasser! Wasser!

Сиречь вода – должно быть, наткнулись – а затем оглушительный грохот. Звук падающих камней, который ни с каким другим не спутаешь.

Подбежав ко входу, я прислушиваюсь. Вопли, рев врывающейся воды. Что-то еще. Барабанный бой. Или пульсирующая вибрация. Громче с каждой секундой. Снова вопли. Топот бегущих ног. Вагонетка заводится и с ревом уносится прочь.

Я напрягаю слух, но не слышу больше ни звука. И как только тишина обрушивается на меня, я осознаю, что стою в воде, поднявшейся на два фута. Она просачивается через рыхлый завал, да притом быстро.

Я с плеском пробираюсь обратно в коридор. Должна же там быть дверь в лабораторию. Я стучу по стенам со всех сторон, но всё втуне. Вода уже в лаборатории; она накроет меня через считаные минуты.

Труба! Одна из четырех труб открыта. А есть ли у меня выбор? Я бреду по воде к ней и вваливаюсь внутрь. Туман окутывает меня, и дверь закрывается.